Папаня Федотович Полиевктов сослался рабочим на котельню: нельзя её покидать, мало ли что. А вы — то идите, коли так положено. Он покараулит. Политика — политикой, а железо и пар требуют к себе внимания почище иных модных барышень.
Среди тех иных людей затесался пятачок — другой умственно передовых калек, — служивых и инженеров — работяг, среди которых самым важным оказался брандмайор по фамилии Пилипенко.
Брандмайор выпил перед тем пол — литра местного эликсира на пару с брандмейстером, и нацепил взятую напрокат после братания единственную в огневой службе фирменную, тонкой немецкой работы медную каску. Бородатый как настоящий селянин, и лысый как ошкорлупленное яйцо, брандмейстер Конусов, выбившийся из какого — то Ёкского речного околотка, — а до того он побывал в рабочих порта, закончил народный причально — речной курс, факультет береговых махальщиков флажками. С галёрки далёкого университета прослушал пожарные лекции. Затем получил бесплатный сертификат старшего помощника брандмейстера в борьбе с огнём. Три дня справно нёс службу. Осмаливая личную «рыбочную» лодку, уверенно спалил припортовую деревеньку. Умело залил водой то, что осталось от строений. И пошёл с того эпизода «на повышение» в дальнюю Джорку.
Выйти на общенародную демонстрацию он постеснялся, или попросту говоря, струсил, отодвинув соблазн общего умопомрачительства от себя подальше.
— Мало ли что ещё потом будет, — сказал мастер устало после первой рюмки, опустив глаза в фарфоровую селёдочницу с изображёнными на ней немецкими фёклами. Чувствует Конусов за нынешней революцией какую — то деланную игру и криводушную ненадёгу.
— Подождём, покамест всё уляжется, а там будет видно, — сказал он после второй.
— Возьмите мой медный реквизит на демонстрацию, — посоветовал брандмайору перед завершением пирушки и выходом на улицу, — наши деревенские, по глумлению веселясь, могут каменьями завалить.
***
Неополченчески безтопорная и «не по — дубровски безвильная» демонстрация мирно проштудировала улицу принца Бернандини. В толпе, навеяв зевакам живопраздничный настрой, потрепетал убогий, наспех скроенный, бесцветный сдаточный флажок. Был он, соответственно новой ситуёвине, без царской символики.
Смелый местный служка — колокольщик Мирошка с модной причёской «под горшок с прицепной кисточкой по — бурятски», уговорив давеча присланного скромного попёнка на сей авантаж, представил в своём бетельгезийском лице передовую, политически сознательную Земляную Церковь.
Головной, плутократно святейший Синод, как поговаривает история, перед самой смутой без особых церемониальных объяснений предал царя — батюшку, не став спасать его и сочинять от своего лица извинительного обращения к народу.
Исполнил Синод, как говорится, свой христианский долг. Потрафил и простому народу и, в равной степени, политическим баламутам этой бешено раскручивающейся, наполненной энергией злости, планеты.
С такого нового бешеного ускорения запросто случается засуха или обледенение: берите на выбор. Можно даже слететь с орбиты.
Спотыкаясь в колдобинах, шустрый колокольщик Мирошка втесался в середину гурьбы и наудачу пронёс возвысившийся над человеческими головами потёртый в фольге церковный образок лохматого великомученика с лентами и кистями, так похожего на человека с созвездия Гвоздатого Креста. Всё это нацеплено на длинную, раскрашенную пасхальными узорами, палку.
Революции вообще местами походят на разгульный праздник, где смех, слёзы, ожидания, кровь — всё это — обобществлённые без разбору синонимы.
Никто толпу не разгонял, а служку не дубасил. По — прежнему веруя в Бога, уже не памятовали о свергнутом, таком домашнем, читающем что попало, смиренном по земным меркам царе всех отвергнутых русских.
Побаиваясь возникновения пожаров, — славную историю с осмолением лодок и их последствиями народ прекрасно знал — в майора булыжниками не швыряли.
Да и не сумели бы этого сделать местные жандармские и шахтовые погонялы. Даже в сумме с просто интересующимися и ничего не понимающими обывателями, уткнувшими свои рожи в надышанные стёкла, — они по количеству равны были толпе демонстрантов. Вместо грамотного разгона получилась бы обыкновенная равносильная потасовка методом «стенка на стенку».
Да и лозунги, пожалуй, с виду были приятными, и устраивали всех, кто мог их прочесть.
Например, был такой приятный и разумный лозунг, как «Долой войну!» Непонятно только было: кто же эту войну должен был остановить первым. Наевшиеся войной германские «хенералы идри ихъ муттеръ»?
Или вначале побеждающие, а теперь бесхребетные, больные краснухой русские войска должны были быстрей полюбить немца, сыграть в Бресте свадьбу, и в качестве приданного отдать Москву, паровозы, железную дорогу, Питер и всю Украину?
— Отдыхайте, друзья, катайтесь по России! — сказал вождь чужестранцам чуть позже.
