— Ваш печатный и военно — бомбовый продуксыон будущэй револуцыы всэнэпрэмэнно сгодыца, но по — другому, к вэлыкому вашэ — нашэму сожалэнию, нэ выйдэт, — подтвердил самый грамотный и сведущий исполкомовский деятель в кожаной тужурке а ля «Янкельс — Свердловъ — салонъ». Лицом Тужурка — Кожан смахивает на асэтына.
— Не смушшайтэс: дэнги Вашы — тэпэрча нашы, оны в надэжном банковскэм мэсто, и пойдут оны на помошш нашему родному шахтозаводу — мат ево эти — и осэдлым бэжэнцам, — тэм, кто пожэлает у нас робыть.
— Знаю я этих беженцев: пять политических на сто уголовщиков из кичи, — огрызнулся Мойша. И чуть не получил за это пулю в центролоб от присутствующего при разговоре ретивого коммохранника всего нацыоналызыруемого ымущэства. У того имелся весомый противоаргумент супротив Мойшиной речи: то был заряженный малыми летальными снарядами боцманский маузер.
— Ноу, ноу, — сказал Вилли, — нэ стрэляйт майн товарышш. Амэрык обыдытся.
Понимают осэтыны Амэрыку. По привычке побаиваются. Не стреляют поэтому ни Мойшу, ни американца. Американец пригодится: глядишь, ешщо и долларов с цукором привезёт. В Амэрык многа харошыйт сайхарт.
Клацкающих наганов в Сибирь разослано было крошечку, хаврошечку и ещё полчуточка.
Мойша ещё не очень вник в полномочия всех новых, растущих как грибы организаций последних месяцев, не понял он нового равенства жизни и смерти. Не знал он и прав бывших заключённых, удачно попавших под амнистию. Не особенно понял он и своё место на общественной лестнице: едва поднялся с колен, как, охрясь! — и снова беда на дворе.
Того и гляди — пустят гулять по богатым дворам алчного, смертельно острого в клюве и когтях, пламенного в гребне революционного петуха.
Понимает это и богач Вилли. Ой, хорошойт понимайт! Лучше самих русских понимайт.
С Виллей Ленин здоровался за ручку в Германии и даже в Швеции.
Давал Вилля немецких денег и Ленину. Много давал, себе оставлял. Может зря давал? Иначе, отчего бы это хотят пригвоздить пулей толстяка Виллю красные коммунары к каждому столбу?
Сидит Вилль в бричке и только об этом думает. Стал отчего — то на запад поглядывать и тосковать по тишине. Только раньше надо было думать. А сейчас Вилле придётся расхлёбывать за свою иностранную жадность.
— Заедеймт к господин Дедт Федойт, курньём кальянс на дорожкайт? — спрашивает Вилли.
— А чёб и не заехать. Пять вёрст всего. Попаримся, пожуём, и поедем дальше. Поехали, заодно совета спросим… про революцию эту.
— У Дедт Федойт не палат отдых, а дом — хаус дэловыйт совэйт, амэрык сэнайт, — смехуёвничает Вилли.
В русскую революцию Вилли стал по — русски материться и по экономному, только выехав за околицы, сморкаться мимо платка.
***
Мелькнуло в демонстрации толпы суровое, мужественное лицо Коноплёва Акима Яковлевича — неглупого и деятельного человека, бывшего политического каторжанина, а ещё грамотнейшего инженера, одинаково склонного как к умственно — сидячей работе, так и к любым авантюрным приключениям с военными подвигами. А теперь он был нанят в шахтовые начальники, зарабатывал неплохо и даже мечтал открыть собственное золотоискательское или алмазогорбатное дело.
Прочитал он по поводу буржуазного бизнеса и тонкостей горного ремесла немало важных книг. Среди них, пожалуй, если не считать толстенной политэкономии и нехуденького марксовского Капитала, самым существенным был шеститомный труд древнего гражданина Агриколы в переводе всё того же умнички деда Федота, что звался Полиевктовым.
А книжка та снабжена сотнями интереснейших иллюстраций и тыщами русских подсказок: в сносках и в краях страниц, и тож в предисловиях к каждой главе.
Куча сведений между строк!
Мало, кто читает предисловия и сноски. Мало, кто перемножает сноски с текстом и делает надлежащие выводы.
В этом все беды наших чтецов.
Кстати, и про золотишко в том труде было отмечено немало. И где оно находится — тоже есть консультации. И карты имелись — с наспех помеченными, но правильными местами.
По полутайным картам Агриколы и по тому, что здесь произрастало, напрямую выходило, что в джорских кущах имелось не так уж глубоко зарытое золотишко.
А сорт драгметалла по Федоту был таков, что «любил он прилабуниваться» к залежам каменных углей.
Хитрый тот уголёк, примагничивающий золото, в этих краях водился: это — то и сподвигло Акима Яковлевича швартануть здесь и прицепиться угрем — якорем за скользкую корягу.
У Акима — яркое и редкое свойство: он не уважал женщин с детства. Особенно неумных, а ещё более — красивых; в частности матерей, бросающих детей на крыльца детприютов.
И на то было опытное основание. Потому слонялся он по миру один.
Но, забудем женщин, коли речь идёт о мужской истории.
