Короче так: где назревали интересные события, — политические ли, разбойные, горнокопательные акции, — всегда там отыскивался этот человек. Под какой фамилией находился он тут в этот раз, — никто не знал. Не знала этого ни бывшая царская охранка, ни сыск, ни злая жандармерия, ни временно народная милиция. И здоровались они с Коноплёвым, по незнанию, как с одним из самых уважаемых людей Джорки.
И ещё. Говорят, что он сболтнул где — то, какому — то заезжему серьёзному человеку, про его собственное отношение к морскому делу. Де плавал он в молодые годы на английском военно — исследовательском судне вдоль берегов Антарктиды, изучая шельфы и сравнивая их с дранными картами некоего господина Оронтеуса Финиуса. А карты якобы сделаны аж в 1531 году. Утверждал, что эта карта срисована Финиусом с карты адмирала Пири Рейса, лишившегося головы незадолго до этого.
И где он их взял, спрашивается, этот молокосос Коноплёв? В Александрийской библиотеке позаимствовал, в частном собрании Федота Полиевктова, у деда Макарея из Тюмени? Пири Рейс перед смертью поделился?
Это ещё не все глупости. Говорят, якобы бы с его слов, что он будто бы подтвердил упомянутого, такого же сумасшедшего Финиуса на предмет существования в Антарктиде какой — то реки, докопавшись до настоящего ила в заливе Земли Королевы Мод.
Как же! Откуда среди льдов могли оказаться камни и скалы?
И — что самое невероятное — утверждал, что на этих льдах когда — то жили древние люди, и де, что поучаствовали они рекомендациями в строительстве пирамид.
Да, кто же в эту глупость поверит!
Словом, за Акимом Яковлевичем некоторым следком тянулся дымок серьёзного враля и слегка тронутого умом человека, фантазёра и научного отщепенца, презирающего современную науку географии и стратиграфии Земли.
Пожалуй, у Коноплёва был не один паспорт. А, если знающему человеку подумать и вспомнить всю его раннюю деятельность и все его похождения по белу свету, — то даже и не два.
На каторгу Коноплёв плюнул ещё лет пять назад и ушёл с неё, не спросясь у охраны. И так запросто, как будто ему надоел тот прохладный напоселенческий курорт и он решил заменить его местностью с более явным суровым климатом, свободным, обеспеченным самодельной етьбой и достойным настоящего мужчины.
Удалой путешественник, перекрашенный разбойник и бандит с интеллигентным лицом и двумя высшими образованиями, он продолжал учиться в своём главном заведении, называемом яркой и неординарной жизнью. В кругу таких же людей, повёрнутых на политическом буйстве, алчных приключениях и новейших открытиях.
Эта демонстрация пришлась Коноплёву по нраву. Она стала для него как весёлое торжество без какого — либо осознанного названия и без гневного смысла, как прогулка с наивными, беззаботными и недалёкими людьми, наравне с транспарантами и перестроечной мыслью. Гордо несущими бутылочный спиритус в толстом зеленоватом стекле, наряду с домашним самогоном. А самогон перелит из прозрачных четвертей в пузато — ребристые немецкие фляжки, взятые с фронтов.
Дезертирские фляжки те сильно напоминают бочонки противогазов.
Он чувствовал, что новая временная власть не продержится долго, так как её уже подпирали снизу и с боков внезапно прозревшие рабочие во главе с будущим железным вождём — диктатором, сочиняющим втихаря на финских пеньках ещё более крутые интродукции.
Политически неглупый Аким Яковлевич, пребывая в Джорке, сумрачно готовился к новым своим кровавым и неотвратимым похождениям, мешающим нормальной естествоиспытательской жизни.
***
Махом кончилось беззабото — весёлое шествие.
Незлобно, как смерч в соседней «Мериканьской губернии что Нью — Орлеаньскаго округу», пролетело несколько месяцев не особо тревожных ожиданий.
Приходили кое — какие противоречивые новости.
Указы Временного правительства, читанные из газет, тут же, согласно рабоче — солдатским листовкам, призывалось игнорировать. Непослушание и теми и другими сторонами называлось грозным словом «саботаж», которое, как минимум, попахивало мокрыми розгами, а на самое худое недопонимание, — дешёвой рогожной, даже не пеньковой петлёй.
Народ понимал петлю как остроумную старорежимную шутку: «Как же, кхе, демократия сообразуется с петлёй? Да никак теперича ужо! Была пЪзда с бороздой, да срослася с бородой».
Хотя гремят уже матросские каблуки по палубам, кучкуются передовые рабочие, снова шумит по ночам Петроград, слегка зашевелилась и заволновалась Москва, но сигнальные звуки аврорских выстрелов ещё не раздались. Тайно, будто в Орде, матросы копили летательную брюкву, а инженеры сочиняли царь — танки, читай танки — цели, танки — самоубийцы. О двух колёсах! Мамма — мия, представить страшно такой лисапет!
А приготовления или какие — либо другие намёки к этому особой значимости выстрелу, до этой глубинки покамест не дошли.
Живут здесь люди в эту очередную смуту по старинке.
