Не так давно Михейша строчил письмецо о девятнадцати листах своей питерской подружке, знакомой на пару раз, — иностранке, гувернерше, поэтессе декаданса, куда вложил весь свой любовно — фантазийный пыл, заметно разговевшийся от недавнего экскурсионного посещения Благодарского дома. И, похоже, не зря прошёл там обучательский курс и не напрасно в другом месте постарался: самый первый письменный ответ он получил вроде бы благожелательный.
Артефакт, лежащий перед Михейшей, слишком любопытен, чтобы перенести всё это описательство на завтра. Михейша зевает искренне, как Шишка при пробуждении — то есть по вертикальному максимуму, во весь анатомический размах челюстей.
Иногда утомлённая голова самостийно дёргается к низу, стараясь прочесть бумагу ноздрями.
Искренний интерес сподвиг Михейшу к ночному бодрствованию.
Крепкого чая, в смеси с кофием, с оболочками лилиевых семян и раздельно Михейша за ночь выпил четверть ведра.
Михейша всё успел.
Более того, он сложил — написал служебно — критическое дознание, больше похожее на долгий литературный отчёт, аж в двух чистовых экземплярах, и притом с приличной разницей в текстах.
Как так может быть? Да очень просто. Один экземпляр, что громоздше и подробнее, он отправляет своей любимой фландрушке — голландушке Клавоньке в Царьград Питер, так как он стал походить на двусмысленный, но довольно познавательный и смешной рассказец. А второй — тот, что поскромней — должен лечь на стол главному сыскному полицейскому — Охоломону Чин — Чину. А Чин — Чин этот — то ли полурусский, то ли недокореянин, то ли беспородный обыватель, то ли дворяшка в опале. Переведён он пару лет назад с Чукотской службы, и теперь ведёт уголовные расследования в этой, тоже достаточно удалённой от остального географического и политического мира, части света.
***
Утром раньше всех пришла Марюха — дворничиха. Это дородная девица с лицом, будто только что вынырнувшим из кипятка, и с излишне живыми глазами, словно готовыми съесть с потрохами молодого человека, предварительно поваляв его в запашистых сеновалах.
Она — бывшая работница, а позже крестница у Благодарской дочки, которая совсем ещё мала, но к последней уже ходит единственно настоящий, профессиональный домашний учитель.
По последнему обстоятельству Марюха немного смыслит в грамоте. По той же причине знает половую страсть не понаслышке.
Она же кухарка сыскной службы по совместительству.
Марюха — уже опытная дама в бумагомарательных делах начальства. Она сгребает с полу разрозненные черновики, игнорируя способ корточек, широко расставив дорические свои колонны, чуть не вываля напоказ миру важной величины и взбодрённые уборочной тряской кегельбанные предметы, и смотрит вопросительно на Михейшину реакцию.
Михейше будто бы всё побоку: он по — прежнему увлечён писаниной.
Тогда Марюха, чуть выпрямившись, поводит плечами.
Отправив отмеченные шары в положенные места, начинает, не торопясь, кидать бумаги в урну: полисточно, в полной уверенности, что всё делает правильно: вдруг там окажется случайная важная бумага Чин — Чина. При этом успевает выхватывать из текстов отдельные любопытные слова, которые пытается нашептать губами. Из слов смысла для неё не складывается, и она обиженно ускоряет движения.
Шёпот с шелестом, наконец, доходят до Михейшиного слуха.
Тут же звучит грозный оклик:
— Ай — ей — ей! Это надо немедленно всё мелко порвать — посечь и сжечь на улице. Тотчас же! И не читайте, пожалуйста, там военный секрет. Давай — давайте, двигайте… это… задним телом своим!
Так распорядился насчёт бумаг и велел Михейша уборщице.
При этом он покраснел и стал лицом подобием самой Марюхи.
Вдобавок он надавливал в голосе, изображая глубочайшую серьёзность своего занятия и показывая этим полновесную взрослость.
При взгляде на Марюхины телеса у него шевельнулось что — то в брючине, но через мгновение движение это расслабилось и окончательно сникло под холодной властью ума.
— И чаю покрепше налей… И поскорее.
Последнее уже было высказано привычно просительным и обыкновенно ломающимся дискантным писком, словно как у птенчика, нечаянно свалившегося со скользкой и мокрой от дождя тополиной ветки.
Марюха пошла с урной во двор. Сотворила горку. Запалила.
Михейша видит, как горят бумаги.
Со двора двинулась в небо перекипячённо — молочного цвета спираль.
— Успел пожечь, — радуется и посмеивается Михейша, щипля те подкожные места головы, где вот — вот должны были начать проявляться усы с бородой, — теперь не влетит. А мало ли чего я там жёг. А может, доносец строчил, ха — ха — ха!
Михейша с детства был честных правил, но примеривать к себе вперемежку плохишество с филёрством, — исключительно для философского интереса, — мог бы. Слава богу, только теоретически. И то только ради приключения.
***
Громыхнув дверью, пришёл на работу председатель комиссии.
Михейша рапортует бодро и по староуставному порядку: «Всё готово, господин первостепенный следователь!»
— Ну и молодец.
