***
Молодой чиновничий сан сначала полицейского, а по политической инерции — теперь уже народно — милицейского департамента, между тем, почти целый год кряду продолжает что — то строчить ловким пером, взрослея на присмотрах, как мокрый груздь.
Глазея и невзирая на государственные перемены, на смену благородного начальства руководством обыкновенным, он по — прежнему бабахает острым предметом в потомственную бронзовую чернильницу в виде колокола на постаменте, с дыркой для чернил, обрамлённой златопёстрыми узорами. И колоколенка там ещё какая — то была.
От такой силы желания писательства насквозь можно продолбить прибор. А большая вылитая копия того средства звона с обломком величиной примерно с елизаветинскую карету, который — к слову и если кто не знает, — стоит, как назидание любому высокому падению, изнутри Кремля.
Намёка самодержавие не поняло и должным образом не подготовилось.
Для настоящего сыскного следователя чиновничий отпрыск ещё слишком молод. А вот для описательской деятельности он вполне пригоден.
Правда, он большой фантазёр. По словам Никифоровны, может написать такого, чего и в помине не было. Неважное это качество для будущей сыскной работы.
В помещении, тем не менее, воспаряет по — деревенски высокий культурный дух уголовного права.
На полках блестят шафранными заголовками корешки учебников по этой древней гражданской науке возмездия по заслугам, перенятой от всех времён, разных правительств, иродов, и отредактированной сообразно русским обстоятельствам.
Перед взрослеющим на глазах отроком возлежит огромная, сверкающая заграничным цейсом лупа.
Присутствует важная, редкостной красы приземистая конусовидная лампа на кривой птичьей ноге, с горящим газом внутри, и с блёклым пучком света, направленным в центр покрытой бильярдной суконью столешни.
В расплывчатом пятне луча — листок бумажки с каким — то рисунком.
Если интересно, то подойдем поближе, разглядим картинку и подсмотрим текст.
Ага! Знакомый нам уже молодой человек по простому русскому имени Михейша, пробует описать словами то изображение, что сотворено на целлюлозе.
Это не так — то уж просто. Это новый жанр следственного дознания, хлеще конан — дойлевского, и произошедший от бедности. В уголовке попросту нет фотографической камеры. Далека Сибирь: не до всюду дошла ещё англо — немецкая оптическая техника. Дороги дагерротипные стёкла с прилагающейся к ним проявочной химией.
У Михейши из техники имеется личный Ундервуд, о котором уже шла как — то речь, но отец с дедом, не особенно довольные политическим раскладом, переговорив между собой, унести его на службу не позволили.
— Наладится ихний социализм, тогда посмотрим.
Про стереоэффекты фотографии не говорим: они имеются только у тётки Благодарихи, устроившей не так давно в бельэтаже своего дома некий интересный во всех мужских смыслах гостевой двор с двумя — четырьмя справными бабёнками. Бабёнки имеют в своих немудрёных саквояжиках по — столичному настоящие, и периодически обновляемые в губернском военно — гражданском лазарете жёлтые билеты.
Обновляют они эти документы, удостоверяющие пышное здоровье тела гораздо реже, чем в столицах, но посещаемость скоромного того заведеньица от этого не снижается. Кто ни зайдёт, то копеечку оставит, да не одну.
На рубли счёт пока идёт, не на мильоны. То станет позже. И всё с радостию, от души. И шалят там с особенной весёлостью, и зажигаются глаза с порога.
Скорое на раздвижку ног проживает там бабёнистое население: удобно это очень занятым людям. Нет надобности тратиться на лишние слова и уговоры, как непременно случается с неблудливыми жёнками. Главное: не забудь пройти мимо Благодарихиной кассы.
Сгори то заведенье по нечаянной судьбе — зальётся горькими слезами сильная половина Нью — Джорки. Заплачет и хозяйка — её это, кровное дело, поднятое со дна на вершину самых трепетных мужских миражей. Говорят, пишут комиссары запрет на это славное дело, но, то ли не дошёл он ещё до Джорки, то ли комиссарам это заведенье самим по нраву.
Скрипит перо под рукой Михейши. Помарок и правок поверх текста на полях очень и очень много.
Переписывать, что ли он ещё будет? Так оно и есть. Под столом кучка разрозненных листков. То попорченная бумага.
Не экономно, чёрт возьми. Завтра Михейшу за это похулят. А, ежели, вдобавок ещё, он будет писать и дальше эдак подробно, то справится только к утру.
Так оно и вышло.
Излишне силен у Михейши эпистолярный запал: не хуже и не короче, чем у описателя русской жизни потомственного негра Пушкина.
