Его веки трепещут, и Дориан открывает глаза, слегка поворачиваясь ко мне.
Когда мы встречаемся взглядами, мое сердце колотится о ребра. Я тут же зажмуриваюсь и отворачиваю лицо, пытаясь не обращать внимания на то, какой теплой стала моя все еще лежащая поверх его руки ладонь. В кои-то веки я рада, что надела перчатки, потому что у меня наверняка вспотели руки. Мое сердце продолжает колотиться, когда Ванесса заканчивает молитву. Я не смею открыть глаза, не смею позволить себе даже подумать о том, смотрит ли Дориан на меня.
– Да будет благословен Его Святой Огонь, – говорит отец Виктор.
– Да будет благословен Его Святой Огонь, – эхом отзываются братья.
Когда Дориан отпускает мою руку, я снова могу дышать, но странным образом застываю на месте. Отсутствие прикосновения тяжело воспринимается в одной пустой ладони и кажется совершенно несущественным в другой.
«Это чувство вины, – говорю я себе. – Вот что ты чувствуешь».
Этого достаточно, чтобы заставить меня засомневаться во всем, что я делаю. Действительно ли я готова убить человека?
Дориан смотрит на меня так, словно я высказала свои мысли вслух. У меня перехватывает дыхание, когда он наклоняется немного ближе.
– Вы в порядке, мисс… Я имею в виду Ваше высочество? – Вопрос хоть и вежливый, но в нем нет и намека на теплоту.
– Я в порядке, – спешу заверить я, но Дориан не отводит взгляда. Выражение его лица жесткое, настороженное, и глаза полны не беспокойства, а чего-то совершенно другого.
Презрения? Отвращения? Подозрения?
Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, почему нахожусь здесь. Почему он здесь. Ему нет дела ни до меня, ни до фейри, ни до этого конкурса. Он только хочет найти невесту-фейри, чтобы получить гражданство, которое Совет Альфы не хочет ему предоставлять. Потому что когда-то он убил фейри. Потому что его отец был злым человеком, вытворяющим мерзости с моим народом. Потому что сам Дориан пошел по стопам отца, присоединившись к церкви, что когда-то спровоцировала восстание, в результате которого погибли тысячи людей.
Даже будь Дориан самым добрым существом на земле, правда остается правдой. Это вопрос жизни и смерти. Если не умрет он, это сделаю я. Проклятие Нимуэ настигнет меня через семь дней.
Когда выбор стоит между его жизнью и моей, принять решение просто.
Я выбираю себя.
Когда мы приступаем к ужину, Глинт МакКриди начинает задавать вопросы Дориану и участницам конкурса, записывая ответы в свой блокнот. Своими многословными ответами Ванесса и Грета, похоже, соревнуются за его внимание. Первая рассказывает о своей страсти к церкви, в то время как вторая рассуждает о своих личных симпатиях вроде музыкального театра и антипатиях вроде тараканов.
Большинство времени я отмалчиваюсь, но делаю это неспециально. Несмотря на все мои попытки игнорировать близость Дориана, я обнаруживаю, что слишком хорошо осведомлена о каждом его движении. Наши стулья расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы после инцидента с рукопожатием избежать случайных соприкосновений, но все же мои мышцы напряжены так, будто я ожидаю удара с его стороны в любой момент.
Мужчине справа от меня, которого, как я узнала, зовут брат Кристофер, я уделяла столько внимания, что он запросто мог отравить мою еду. Хотя он, в отличие от Дориана, за весь вечер сказал мне больше трех слов. На самом деле, как по мне, так он оказался даже болтливым, постоянно спрашивая меня, нравится ли мне еда, нахожу ли я свою спальню удобной, какой цвет предпочитаю. Учитывая такое же внимание братьев к другим участницам, я начинаю задаваться вопросом, не является ли эта трапеза какой-то уловкой, чтобы показать и других холостяков церкви Святого Лазаро. Брат Биллиус, похоже, проникся искренней симпатией к Ванессе. Он уже полдюжины раз предложил ей дополнительную порцию каждого блюда и даже попытался разрезать ее рыбу на кусочки удобного для пережевывания размера. Тем временем она делала все возможное, чтобы игнорировать его.
– Вы достаточно поели? – спрашивает брат Кристофер, будто бы цитируя страницу из книги «Разговоры за обедом», что написал Биллиус. – Могу я предложить вам еще одну булочку?
Я смотрю в свою тарелку. Мне едва удалось съесть больше нескольких кусочков рыбы.
– Нет, спасибо, – отвечаю я так вежливо, как только могу.
– Но вам, кажется, они пришлись по душе, – продолжает он. – То есть, когда я только вошел в столовую, вы, похоже, очень стремились к ним.
Мои щеки пылают при воспоминании о неловком положении, в котором я оказалась ранее.
– Я думала, это люми, – бормочу я, прерывая продолжение беседы глотком воды.
К моему ужасу, Дориан поворачивается ко мне.
– Я так и не узнал, что такое люми.
Я чуть не захлебываюсь, когда он впивается в меня взглядом. Мне требуется несколько ударов сердца, чтобы подобрать слова.
– Это… десерт.
