— Ах! — ответила Жюли и вспыхнула румянцем. — А я о молодом адъютанте…
И отвела лукавые глаза.
В последующие пару дней адъютант был единственной ниточкой, связывающей всех обитателей замка с его мрачным хозяином, и вторая неприятная новость состояла в том, что Его Сиятельство загулял.
Запершись в покоях, он никуда не выходил и никого не хотел видеть. Второй этаж опустел и насквозь пропитался сладковатым дымом, слуги тенями шарахались по углам, а Ганс ругался сквозь зубы и призывал на генеральскую голову все возможные кары. Все чаще я видела его с ведром воды и тряпкой, Жюли караулила юношу у балюстрады, но не решалась попадаться на глаза. Не решалась попадаться и я, ощущая неосознанную вину за нынешнее состояние Его Сиятельства, завтракала и ужинала в полном одиночестве, к обеду второго дня не вытерпела и, улучив момент, проскользнула к запретной комнате. Дверь в нее была распахнута наполовину, и генерал оказался там.
Я видела, как он сидел вполоборота, откинувшись в кресле. Рядом на столе лежали уже знакомые мне письма, картины были снова завешены темным атласом, но высохшие розы заменены на свежие, а раскиданные книги аккуратно расставлены по полкам.
В глубокой задумчивости генерал затягивался дымом из длинной бамбуковой трубки с маленькой расписной чашечкой наверху, тягучий и сладкий туман клубился вокруг, в ажурной лампе то и дело вспыхивал огонек, его отражение мерцало в очках генерала, словно василиск подмигивал зловещим глазом. Но я знала, что он не видит меня. Дитер думал о чем-то своем. Может, вспоминал каждую из окаменевших жен, может, думал о матери, умершей от оспы, или о ненавистном отце.
— Дитер?.. — прошептала я и умолкла, выжидая.
Кто-то тронул меня за плечо. Я подпрыгнула и встретилась с осунувшимся лицом Ганса.
— Уйдите, — устало сказал адъютант, прижимая к груди наполненный водою таз. — Фрау, пожалуйста…
— Но…
— Он все равно не узнает вас, — перебил адъютант. — Когда Его Сиятельство курит опиум, с ним бесполезно разговаривать.
— Как же так! — выдохнула я. — Это недопустимо… так нельзя! Надо что-то делать!
— Вы сделали все, что могли, — мрачно ответил Ганс. — Позвольте мне самому разобраться, это не в первый раз.
Он оттеснил меня плечом и вошел, нечаянно обрызгав из таза, потом тщательно запер дверь. В этой схватке с цепным псом генерала я проиграла, но интуитивно чувствовала: что-то должно вот-вот случиться. И оно произошло этим же вечером.
На закате я помогала садовнику подрезать розовые кусты. Старик Бруно сначала отнекивался, ворчал, что не пристало молодой фрау заниматься черной работой, но я капризничала и упрашивала:
— Пожалуйста, миленький Бруно! Мне так скучно… Я совершенно не привыкла сидеть без дела, в замке нет ни Интернета, ни телевизора. Кроме Жюли и поговорить не с кем.
Садовник непонимающе пучил глаза, но позволил помочь ему. Я нацепила фартук поверх простенького платья с удобным корсажем, почти не сковывающим движения, и, негромко по-русски мурлыкая песенку, занялась розами.
На закате замок преображался.
Черепичные крыши отсвечивали в медь, угрюмые башни наливались спелым золотом, и окна посверкивали рыбьими чешуйками, только одно из них оставалось темным и будто поглощало свет — заколоченное наглухо окно запретной комнаты.
В отдалении протрубил рог. Я вскинула голову и сощурилась на палящее солнце:
— Что это может быть, Бруно?
Садовник нехотя оторвался от кустов и ответил:
— Охота, фрау.
— Когда же Его Сиятельство успел улизнуть из замка? — удивилась я, и кольнуло обидой. С одной стороны, адъютанту нужно во что бы то ни стало вытащить хозяина на свежий воздух, отвлечь его от черных мыслей и разрушающего порока, с другой, Ганс мог бы поставить в известность и новую хозяйку, то бишь меня.
Рог протрубил вновь, на этот раз куда ближе. Мелодичный глубокий звук эхом прокатился по горам, ему вторил переливчатый лай собак.
— Это не Его Сиятельство, а Его Величество, — сказал Бруно и принялся нервно обтирать о фартук испачканные землей руки. — В земли Мейрдорфские пожаловала королевская охота.
Я вздохнула и, тоже обтерев руки, стащила фартук через голову. Хотелось пить, и я побрела к фонтанчику, журчавшему в тенистом уголке сада. Перегнувшись через мраморную чашу, я набрала родниковой воды в полную горсть, но едва успела донести до рта, как живая изгородь покачнулась, и что-то перемахнуло через нее, обдав меня запахом взмыленного тела. Вода, конечно, вся расплескалась о платье, а я сама откачнулась и повалилась спиной на изгородь. Сердце подпрыгнуло к горлу, кровь прилила к щекам, и я привычно ухватилась за кулон, но он был безмятежно теплым, будто успокаивал, будто говорил, что опасность не грозит мне. Это и вправду было так. Напугавшее меня существо жалось к плющу, дрожа на тонких ножках-прутиках.
Молоденькая косуля!
Я опустила руки и как можно мягче произнесла:
— Не бойся…
Голос сорвался, косуля прянула ушами. Ее ноздри раздувались, бока ходили ходуном от быстрого бега. Я попробовала снова:
— Не бойся, маленькая. Вот, пить хочешь?
