Пытаться угадать мысли Ленуара — всё равно что смотреть через каменную стену. В этом инспектору не было равных — запугивать, не произнося ни слова. Только в половине случаев он и сам не отдавал себе в этом отчёт.
Иногда можно было посмотреть на него и понять, что он думает о тебе. Эти темные глаза, пронзительные и хитрые, смотрят прямо сквозь тебя. Можно было практически рассмотреть, как крутятся колесики в его голове. Этого было достаточно, чтобы заставить мужчину втянуть живот и выпрямиться по-настоящему.
Ленуар прислонился к стене рядом с дверным косяком, скрестив руки на груди и глядя на пленника немигающим взглядом. Как обычно, он позволил тишине сделать всё работу за него, позволив напряжению обвиться вокруг них, как змее, медленно сжимающей свою хватку.
— Я не понимаю, почему я здесь! — Пленник смотрел на Ленуара снизу вверх. — Я не сделал ничего плохого!
Инспектор промолчал.
— А вот мне кажется, ты сделал много чего плохого, — сказал Иннес. Он знал свою роль в этом деле. Наслаждался ею. Он был плохим полицейским — эту роль он играл с того самого дня, как вступил в ряды ищеек, благодаря своим габаритам. Это было естественно. Вот почему инспектор выбрал именно его, сняв с дежурства и заменив каким-то стражником. Потому что Иннес был первоклассным устрашением.
Он не часто допрашивал подозреваемых вместе с инспектором Ленуаром — Коди и сам прекрасно справлялся с этой задачей, так что у инспектора не было особого желания искать кого-то еще, — но это не означало, что Иннесу не хватало практики. Практика всегда была одна и та же: сержант (а иногда и стражник) был устрашающим, а инспектор — холодным, расчетливым человеком, которого не тронули бы ни слезы, ни мольбы, ни заявления о невиновности. Инспектор Ленуар играл эту роль лучше любого из них. И это тоже было естественно.
— По крайней мере, ты скользкий ублюдок, — проворчал Иннес. — Все эти люди умирают, по сотни в день, и все это время ты хранишь лекарство только для того, чтобы разбогатеть.
— А я и не скрывал этого! — Глаза мужчины чуть не вылезли на лоб, как у испуганной лошади, и всё тело напряглось. — Я предлагал его с самого начала! Брал деньги, конечно, но ведь это не противозаконно, разве нет?
Поэтому Иннес продолжил свою партию:
— Брал деньги, ну конечно. По две кроны за бутылочку. Что же ты за мразь такая, что использует отчаявшихся людей в своих интересах? — Он снова наклонился вперед. — Ты знаешь, сколько ищеек подхватили чуму на баррикадах? И заместитель нашего инспектора. Мой друг. Ты хоть представляешь, каково это? — Он выпрямился и начал растирать кулаки, очень медленно и тщательно. — Должен признаться, что это чертовски выводит из себя. Начинаешь искать виноватых. А тут ты…
Мужчина выпучил глаза и начал судорожно ловить ртом воздух. Он был на гране истерики.
Иннес сделал шаг назад. Пришла очередь Ленуара.
— Ты — Тирман? — почти ласково задал вопрос инспектор.
— Я? Нет! Меня зовут Ирвинг, и я…
— Тихо! Отвечать кратко. Кивни, если понял.
Ирвинг кивнул.
— Интересно, Ирвинг, почему ты не счел нужным сообщить кому-нибудь — полиции, коллегии врачей, кому угодно — что у тебя есть лекарство от чумы? Ты же, несомненно, понимаешь, почему сержант так недоволен?
— Я…, - Ирвинг переводил взгляд с Иннеса на инспектора Ленуара, пытаясь решить, кто из них страшнее, и облизнул губы. — Правда в том… ну, я и сам не знал. Во всяком случае, в начале. То есть, я надеялся, понимаете… — он нервно хихикнул и умолк.
— Ты хочешь сказать, что тебе было все равно, — сказал Ленуар. — Ты никому не сообщил о своем чудесном средстве, а позволил чуме набирать обороты, пока у тебя от клиентов отбоя не стало. К тому времени ты уже мог требовать все, что пожелаешь. Какой бы непомерной ни была цена, всегда найдется тот, кто готов её заплатить.
— Но я никогда не лгал об этом! — Ирвинг умоляюще посмотрел на Иннеса, как будто надеялся найти у него хоть какую-то поддержку. — Я никогда не лгал. Я сказал, что у меня есть лекарство. Я кричал об этом на улицах!
— Как уже сказал сержант, ты, по меньшей мере, утаил свое чудесное лекарство, которое следовало немедленно передать властям. Я не сомневаюсь, что смогу убедить судью квалифицировать этот проступок как преступную халатность.
Свинка побледнела.
— Однако, — продолжил инспектор, — всё может обернуться ещё хуже.
Иннес одобрительно хмыкнул. Ленуар знал своё дело.
