Потом отыскал для нее полянку сочной, прежде времени созревшей брусники, потом неизвестно зачем приволок здоровенный лосиный рог. Упарился, пока тащил. Но девчонке понравилось. Долго восхищенно разглядывала, поражаясь его красоте и мощи, водила пальчиком по шершавым костяным изгибам. В другой раз, велев помалкивать, завел ее в самую чащу, шепнул: «Смотри!» Нюська ничего не понимала, растерянно вертела головой, не могла смекнуть, на что смотреть-то, и вдруг ахнула. На прелой хвое блестели два агатовых шарика – два глаза. Прижавший уши зайчонок приник к лесной подстилке, почти слился с ней. Бегать и прятаться он еще не умел.
– Ой, какой!
– Осенний. Дня два как родился.
– А можно мы его возьмем?
– Съедим? – коварно предложил Обр.
К его полному удовольствию, Нюська до того перепугалась, что все слова растеряла, только руками всплеснула.
– Не хочешь? А зря. Он вку-усный.
– Ты… ты…
– Ну, не хочешь, как хочешь. Тогда не трогай его. А то зайчиха чужой запах почует и не подойдет, кормить не станет.
Дурочка молча схватила Хорта за руку и потянула за собой от греха подальше.
Так оно все и шло. День за днем, тихо и спокойно. Вот только ночи становились все холоднее. Отяжелела, опустила к земле рыжие кисти рябина, брусника в борах налилась ярко-алым, ручей принес багряный осиновый лист. Привычный Обр на своем теплом костровище не так уж и мерз, хотя пару раз утром пришлось отдирать от травы запорошенные инеем волосы. Но Нюська простыла, шмыгала носом, начала покашливать. Хорт ругался, звал ее к себе на кострище, но она по-прежнему отнекивалась.
Потом тепло вернулось, но зарядили дожди. Медленные, безнадежные. Хвоя под ногами пропиталась водой, капли висели на каждой ветке, на каждой иголочке, на осенней густой паутине. Живность попряталась. Рыба ушла в глубину. Пришлось кормиться одними грибами да брусникой. От такой жизни Обр заскучал, но поделать ничего не мог. Со скуки выследил семейство кабанов и долго глядел из кустов на прогуливающееся мясо. Но завалить кабана или хоть подсвинка добыть с одним ножом нечего было и думать.
Вернулся продрогший от блужданий по лесу, где каждое дерево щедро делилось накопленной водицей, но и тут согреться не удалось. Костер погас. В шалаше было сыро, почти как на улице. Нюська куталась в темный от влаги плащ, так что наружу торчал один распухший от холода носик, старалась глядеть весело, но у нее не очень получалось.
Хорт разозлился, наорал на нее, чтоб не кисла. На другой день оббежал всю округу и нашел-таки хорошее место: крутой обрыв над оврагом, над быстрым, вспухшим от дождей ручьем. Над обрывом из мха и вереска торчала обомшелая скала, широким козырьком нависала над песчаным скатом. Покопавшись, Обр устроил под ней небольшую пещерку. И сухо, и хорошо, и место для костра найдется. Сбоку, конечно, поддувало, закидывало дождевой пылью, но хоть снизу не текло и сверху не капало. Перебрались одним духом, заделали щели с боков безотказным лапником, развели костерок. Растопку – смолистые, соструганные сосновые палочки – Хорт хранил и сушил на себе, за пазухой, так что и костер хоть и не сразу, да запалили. Дым, конечно, набивался в пещерку, но все же выходило теплей, чем снаружи. Огонь не заливает, и ладно.
Пещерка была тесновата, Нюся все ежилась, куталась в плащ, норовила улечься подальше.
– Слышь, не дури. Вдвоем теплее.
Никакого ответа. Притаилась, как мышь в углу.
– Ты меня с прочими добрыми людьми не равняй. Ну, хошь, нож возьми.
– Зачем?
– Ткнешь меня, если что.
Девчонка от ножа шарахнулась, пробормотала что-то неразборчиво.
– Я те не сосед Федор какой-нибудь, – убедительно сказал Обр. – И уж точно не добрый. Веришь?
– Верю, – шепнула Нюська, – только ножик убери.
Так и уладилось. На один плащ легли, другим покрылись. Дурочка тихо сопела под боком, и это было так хорошо и правильно, будто тут ей самое место. Хорт еще подумал, что руки надо держать при себе, чтоб не напугать ненароком, и провалился в сон, как в черную яму. Оно и понятно, намерзся, набегался за день.
Ничего, почти неделю так прожили под шелест дождя и Нюськины сказки. Слушали, как шумит ветер, глядели на мокрые верхушки тронутых желтизной берез на той стороне оврага. Обр таки подловил отбившегося подсвинка, да запасы были кое-какие.
Наконец, ветер переменился, дохнул со Злого моря. Небо очистилось, заполыхало тревожным ярким закатом. Хорт сразу понял, чем это грозит, и, пока не смерклось, собрал побольше дров. Разложил жаркий костер наверху, прямо на скале.
Звезды вырвались на свободу, громадные, как спелые яблоки. Стремительно холодало. Он знал: к утру ударит настоящий мороз.
– Днем отоспимся, – сказал он Нюське, – на солнышке. Сейчас нельзя. Во сне либо насмерть застудимся, либо вовсе застынем.
Так и сидели, смотрели на звезды, которые в эту ночь падали густо, как листья с промерзших берез. За каждой тянулся тонкий зеленоватый след.
– Красиво как! – вздохнула дурочка. – Наверное, много детей этой ночью родится.
– Почему? – удивился Обр.
– Говорят, это души людские с неба на землю посылаются.
– Хм.
