– Да так. Залез на дерево, подстерег, прыгнул на коня сзади, ткнул стражника его же ножом. Оказалось, правильно ткнул. В становую жилу угодил случайно. А потом на его коне от погони ушел. Че, не надо про это? Ну, тогда могу про то, как я вечно жрать хотел. Такой был голодный, что у коней из кормушки овес таскал. Живот с этого овса жуть как пучило. А потом дядька Ольгерд поймал меня на конюшне, да так отлупил за это, что до сих пор шрамы остались. Про это тоже не нравится?
– А хорошее у тебя что-нибудь было? – тихо спросила Нюська. Спросила и смотрит. Глаза серые, жалобные.
– Хорошее? – честно задумался Обр. – Ну вот, когда я первый кошелек удачно срезал, Маркушка мне на радостях целую гривну подарил. Я тогда пирогов с требухой накупил. Так налопался, чуть не помер. Только об одном жалел, что впрок, как медведь, наесться не могу. А еще однажды, на том месте, где наши один возок разбили, я в снегу камешек подобрал. Из серьги, должно быть, выпал или еще откуда. Красивый такой. Сам как капля, прозрачный вроде, но когда ни посмотришь – хоть в самую пасмурную погоду, хоть при луне, хоть при лучине, – а в нем все солнце играет. Я его в Укрывище не понес, чтоб не отобрали, в лесу припрятал. А потом место потерял, дурак. Искал-искал, так и не нашел.
– А еще?
– Еще… Крыска у меня жила. На тебя малость похожа.
– Кры-ыска?
– Она милая была, – торопливо добавил Обр, догадавшись, что на «крыску» девчонка может обидеться, – рыженькая такая, вроде серенькой. Все лето ко мне прибегала. Я ее кормил, если было чем.
Сказал и замолчал. Будто кляп вогнали.
– А потом? – тонким голосом спросила Нюська, заподозрившая неладное.
– Щи с котом, – буркнул Хорт.
Когда окончательно похолодало, и сонная крыска вознамерилась устроить зимнее гнездо у него за пазухой, он, дурак восьмилетний, принес зверюшку в Укрывище. Принести принес, а спрятать от братьев не сумел. Зря он про это вспомнил.
– У кошки боли, у собаки боли, у нашего мальчика…
– Да ты что, меня жалеть вздумала?! – грозно спросил Обр.
– Что ты. Как можно. Разве разбойников жалеют?
– Прах гнилой!
Хорт улегся на спину и стал смотреть в небо, окруженное темными верхушками. Точно со дна колодца глядишь. В глубокой, пустой, яростной синеве широкими кругами ходили две птицы. Высоко-высоко, но все-таки можно было разглядеть очертания крыльев. «Здоровенные какие, – подумал Обр, – в лесу таких не водится. Не иначе с моря залетели. Или с гор. Там, говорят, такие орлы обитают, что крыльями избу накрыть могут. Врут, наверное».
Он пригляделся, прикрываясь рукой от солнца. Надо же, должны быть одной породы, а кажется, будто одна белая, а другая черная. Верно, солнце отсвечивает.
– Глянь, Нюсь, чего это? У тебя глаз острый.
Нюська задрала голову и, ахнув, вся съежилась, точно мышь от совиного крика, приникла к Хорту, уткнулась в его плечо.
– Эй, ты чего? – удивился он. – Ну птицы, ну летают. Красиво.
Птицы качнули крыльями и, плавно развернувшись, ушли в сторону моря.
– Экая ты, – проворчал Обр, поглаживая девчонку по тощей спине, – всего боишься. Вот погоди, я в силу войду, сколочу свой отряд, разберусь с кем надо, Усолье освободим, а потом подберу тебе надежное место, высокие хоромы. Любой дворец твой будет, какой пожелаешь. Хочешь, в Больших Солях, чтоб родня твоя завидовала, а хочешь – в самом Завеличье. Поселю тебя там, охрану приставлю, и заживешь ты тихо и покойно.
Сказал и снова представил, как врывается в горящий город. За спиной сотня конных, и каждый предан ему до конца, до последнего вздоха. Стелется по земле черный дым. Горят алым пламенем Малые Соли, а на другом берегу полыхают Большие. Верные соратники волокут к заветному дубу господина капрала в окровавленной рубахе, бледного опухшего Семерика, гонят, как стадо, городских старшин, роняющих на ходу парики.
– Нет, – пискнула Нюська, – покойно не выйдет.
– Это почему?
– Потому что те, у которых ты эти хоромы отберешь, захотят их назад получить, а другие завидовать станут, тоже для себя чего-нибудь пожелают. Один раздор выйдет и безобразие. Никакая охрана не поможет.
– Много ты понимаешь!
После этого разговора неведомо как засела в кудлатой, нечесаной голове Обра мысль, что дурочку надо чем-то радовать. Через пару дней, воротившись из своих лесных блужданий, принес целый подол красно-рыжих ягод шиповника. Небрежно бросил: «Насуши, что ли!» Но Нюська, как он хитроумно предвидел, ничего сушить не стала, зато на другой день щеголяла в роскошном ожерелье и ярко-алых браслетах. Хорт всю эту красоту старательно похвалил, и девчонка заметно повеселела, даже напевать начала потихоньку.
