– Ты понял? – настойчиво поинтересовался хозяин замка.
– Что понял? – очнулся Обр.
– Твоя мать, Исонда Ингеборга, урожденная Альфхейн, доводится мне внучатой племянницей.
– Внучатой? – удивился Хорт.
Собеседник его был, конечно, чахлым и хилым, но выглядел никак не старше отца или даже Германа. Хотя, если приглядеться… Фарфоровая поверхность щек и высокого лба будто тронута сетью трещинок. Мелкие, незаметные морщинки. Печать времени.
– Я живу уже довольно давно, – заметил господин Стрепет, – и хорошо помню Исонду. Конечно, тогда она была еще ребенком. Милая девочка. Кудряшки до пояса, башмачки с голубыми бантиками. Очень доброе создание. Слуги ее обожали.
– Я не помню ее, – сказал Обр. – Совсем.
– Матушка скончалась при твоем рождении?
– Нет. Лошадь понесла. Я был с ней тогда в седле. Упал, ударился головой. Потерял память.
– Значит, ты еще более одинок, чем я думал. Прискорбно, когда нет даже воспоминаний.
Хорт дернул плечом. Сейчас он скорбел в основном о том, что не ел уже больше суток.
– Как видишь, мой дорогой Оберон Александр, я твой единственный родственник. Во всяком случае, тот, который тебя признает.
«Ну, – подумал Обр, – и че?»
– Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь, у меня?
Хорт с тоской посмотрел в окно. Кажется, снова дождь. И высоко – не выскочить, а за дверью наверняка ошивается этот Рад.
Хозяин замка слегка раздвинул тонкие, будто нарисованные губы. Улыбнулся.
– Ты можешь уйти, когда захочешь. Я же обещал. Никто не станет тебя удерживать. Но вначале подумай немного. Ты каким-то чудом избежал казни, скрываешься уже более полугода, и пришлось тебе, я вижу, несладко. Устал, изголодался, а скоро зима. Здесь твою тайну знаю только я, и я еще раз обещаю тебе защиту. Все травят беглого разбойника, но никто не посмеет поднять глаза на моего родственника, одетого в соответствии со своим высоким положением, живущего в замке и представленного ко двору.
Обр вздрогнул.
– Ко двору – это значит князю?
– Да, разумеется. Мы довольно часто беседуем наедине, и ты, если пожелаешь, мог бы…
Но Оберон уже не слушал. Он хорошо представлял, что мог бы сделать, встретившись с князем наедине. Очень хорошо представлял. Во всех подробностях. Недаром говорят, если дела совсем плохи, жди перемены к лучшему.
– Я согласен, – выпалил он и, спохватившись, добавил, – премного вам благодарен.
– Не говори «премного благодарен», ты же не холоп. Следует говорить: «Я вам чрезвычайно признателен». М-да, манеры у тебя не для княжеского двора. Но прежде всего тебя надо одеть… хм… и обуть… и причесать.
– Поесть бы сначала, – не выдержал Хорт.
– Других средств нет. Только парик. Думаю, светлый, цвета спелой ржи, на висках небольшие букли, сзади – кудри попышнее.
– Ни за что, – сказал Обр.
Впервые в жизни он стоял перед зеркалом. В зеркале отражался лесной разбойник или того хуже – лешак-оборотень. Нос крючком, скулы торчком, глаза мрачные, о взгляд порезаться можно. Губы разбиты, на лбу гуля с голубиное яйцо. Волосы слиплись в косицы и тоже торчат в разные стороны. К тощей шее прилип березовый банный лист. Бурые пятна крови на рваной рубахе, серые пятна не отмытой с первого раза грязи на лице.
Да, хорош! В таком виде не то что в княжеский терем, не во всякий кабак пустят. Может, и вправду парик нацепить? «А что, – подумал Хорт, – стану белобрысым. Белобрысых все любят». И покосился на брадобрея, любовно расправлявшего светлый паричок. Но трогать мертвые волосы неизвестных девок, да еще и на голову их цеплять… Б-р-р!
– А руки, – продолжал стенать брадобрей, – вы только посмотрите на руки.
Обр поглядел вниз. Ну и что такого. Все пальцы на месте. Руки как руки. С костяшками, разбитыми после вчерашнего, с застарелыми мозолями от весел и более свежими от ножа, который в лесу служил ему и топором, и пилой, и лопатой. Ну, копоть въелась от возни с костром. Так это отмоется. Обычные мужские руки. Не то что девичьи, с розовыми, исколотыми иголкой пальчиками. Так, про это не думаем. Про это думать больше нельзя.
– Чтоб эти ногти отчистить, нужен не я, а скотник с лопатой.
Надо же, сколько у некоторых пустых хлопот! О ногтях Хорт вообще никогда не задумывался. Обкусывал, если мешали. Но чаще они сами ломались.
– Не может быть на одном человеке столько грязи!
– Из грязи да в князи, – проворчал в бороду один из слуг, втащивших в комнату, отведенную Обру, здоровенный резной ларь.
Оберон Александр медленно развернулся. Дом, конечно, чужой, холопы тоже чужие, а сам он тут из милости, но оскорблений от всякой швали больше терпеть не станет. Хватит, натерпелся уже за эти полгода.
Увидев лицо Обра, брадобрей попятился, зацепился за угол ларя, разодрал красивый, черный с серебряной искрой чулок. Ларь грохнулся на пол. Слуги переглянулись и тихонько принялись отступать в сторону двери. Но путь к отступлению был отрезан. В дверях бесшумно, как хорошо воспитанное приведение, возник хозяин замка.
