– Не более шести миль, Коста, – сказал он и, снова повернувшись к окну, возобновил свое наблюдение. При этом он то и дело приподнимался на цыпочки. – Я уже размышлял об этом и полагаю, что неверные, похоже, решили построить свою крепость на месте развалин нашей церкви Святого Михаила.
– Прекрасное место, – произнес Константин. – С него открываются красивые виды.
– Именно так, – кивнул Дука. Он был толстым, как какая-нибудь откормленная свинья, и Константин улыбнулся, посмотрев на округлый силуэт своего наставника, похожий на детскую игрушку – юлу.
– Этот султан османов не боится никого и ничего, – продолжил Дука. – Он делает то, что ему заблагорассудится, тогда как твой отец, император… – Его голос дрогнул.
– Не делает ничего, Дука? – спросил Константин. – Именно это ты собирался сказать?
Наставник сделал вид, что не услышал этого вопроса, и промолчал.
– Не забывай, что Константинополь столетие за столетием неизменно отгонял от себя тень кривой мусульманской сабли, – с вызовом произнес Константин. – Почему мой отец стал бы сомневаться в надежности укреплений города сейчас, после того как они прослужили нам надежной защитой на протяжении столь долгого времени?
Дука, ничего не ответив, стал описывать новую крепость.
– Стены в их верхней части равны по своей ширине трем мужчинам, уложенным один за другим голова к ногам, – сказал он. – По высоте они равны восьми мужчинам, стоящим друг у друга на плечах. Башни – еще выше. Это и в самом деле какое-то чудо.
– Я слышал, что и в приготовлении известкового раствора тоже не обошлось без колдовства, – вставил Константин.
Дука повернулся к нему и увидел, что глаза принца расширились, а рот приоткрылся, обнажив поблескивающие зубы.
– Ты меня иногда удивляешь, – сказал наставник, переводя свой взгляд на крепость и щурясь от солнечного света. – Удивляешь тем,
Константин в ответ усмехнулся и продолжил:
– Говорят, что в известковый раствор примешивают баранью кровь. Она приносит силу и удачу.
– В этом вряд ли имеется какое-либо волшебство, – сказал Дука. – Это всего лишь языческие предрассудки – не больше и не меньше. Черт бы их всех побрал.
– А какая конфигурация у этих стен, которые тебя так сильно впечатляют? – спросил Константин. – Я слышал, что в их очертаниях можно различить два переплетающихся имени – имя султана и имя Пророка, которому он служит…
– Для человека, проводящего так много времени в затемненной комнате, ты знаешь уж слишком много всяких досужих домыслов, – ворчливо произнес Дука.
– Бог не позволяет подданным моего отца держать меня в неведении, – сказал Константин.
Дука слез с сиденья, на котором стоял, и подошел к кровати.
– Никогда не обращай внимания на пустую болтовню простонародья, – заявил он, садясь возле принца. – Факты, они еще более зловещие, чем любые фантазии. Султан Мехмед построил эту свою крепость там, где ее можно увидеть с наших стен, – на расстоянии не более шести миль от бухты Золотой Рог. И свое жуткое творение он назвал «Румелихисар», то есть крепость на земле римлян! Ни один капитан не осмеливается проплыть мимо этой османской крепости, не позволив туркам осмотреть его корабль, проверить его груз и взыскать пошлину. На стенах установлены артиллерийские орудия – такие, говорят, большие, что ядра из них долетают до другого берега пролива. Ни один корабль не может прошмыгнуть без разрешения, не подвергая себя при этом серьезному риску.
Теперь, когда глаза Дуки полностью привыкли к полумраку, он заметил, что принц рассматривает лист пергамента, прикрепленный к доске. На этом пергаменте был нарисован план новой крепости и прилегающей к ней территории.
– Ты не можешь не восхититься дерзостью этого человека, – сказал Константин, постукивая пальцем по контурам крепости Румелихисар. – Он построил ее как раз там, где пролив самый узкий, – в Священном Горле.
– Ты слышал, как люди стали называть эту крепость? – спросил Дука.
Константин оторвал взгляд от плана и покачал головой.
– «Боаз Кесен», – сказал его наставник. – «Перерезающая горло».
– О-о, мне это нравится, – усмехнулся Константин. – Звучит воинственно.
Дука, не скрывая своего раздражения, уставился на него.
– А я называю ее опухолью, – произнес он. – Опухолью в Священном Горле.
Находящийся в зоне прямой видимости из окна комнаты Константина, но слишком маленький, чтобы его можно было заметить с расстояния в шесть миль, человек, сидящий на красивой белой кобыле, осматривал самый новый символ из его замыслов.
Это был Мехмед, герой всего мира, сын Мурада, султан, сын Султана газиев[24], повелитель четырех сторон света. Будучи двадцати одного года от роду, он вот уже девять лет был султаном. У его кобылы, которую звали Хайед, что означает «движение», сейчас была течка, и она все никак не могла угомониться под ним. Она поворачивалась то в одну сторону, то в другую и иногда даже вставала на дыбы.
– Да успокойся ты, Хайед! – рявкнул он.
