Отступать?.. Еще чего! Наоборот, он убеждал себя, надо сосредоточиться, собраться, будто целишься в горящую где-то там, впереди, точку: где достать денег? – и опять: где достать денег? – где достать денег, денег, денег?.. – и тогда, рано или поздно, как не раз уже с ним бывало, выход найдется, дверь откроется: «Я
Разве он мог предположить, что не кто-нибудь, а она, бабка, откроет эту дверь своей слабой (кажется, сожми, и хрустнет), высохшей, как веточка, подобранная на пустыре, рукой?..
Когда (меньше чем через полгода) все рухнуло, взорвалось, разлетелось на тысячу осколков, он убедил себя в том, что во всем виновата она, злая колдунья его детства (матери, не разобравшись, в чем тут дело, он ляпнул первое попавшееся: дескать, патриотка, за «наших» топит. Ну не-ет, бабка – она не такая дура, чтобы хавать голимую чуму про фашистов и их бандеровских приспешников), нарочно симулировала смерть, чтобы дать понять ему, хитрому – весь в нее – внуку, что его коварный план не сработал: слепая – да; но не слабоумная, чтобы не отличить одно от другого – пустую резаную бумагу от живых денег. Хотя бы по запаху – вот как.
Пока бабка, радуясь, что оставила его в дураках, несла синильный бред про какой-то военный госпиталь, куда ее, якобы раненую, доставили; называла его доктором, всячески намекая на какую-то неудачную операцию (знаем какую!), – он, разгадав ее ехидные намеки, признав за ней очередную победу, клял себя за то, что сглупил, пожадничал, не сообразил, как это надо было обставить; не заморачиваться с ксероксом, а изготовить то, что опытные – не чета ему – отъявленные мошенники именуют «куклами»: внутри резаная бумага, снаружи – сверху и снизу – подлинные купюры; и пусть бы она их нюхала.
Наблюдая за тем, как бабка – радостно хихикая, делая вид, будто окончательно сбрендила, съехала с катушек, – поводит туда-сюда своим острым чутким носом, он, сидя на диване напротив ее кресла, обмирая от липкого страха, гадал: когда, насладившись своей сокрушительной победой, она бросит валять дурака, вылезет из кресла, стукнет кулаком по столу – и объявит во всеуслышание, что он ей не внук, а вор и гаденыш, тюрьма по нему плачет; но плакать будет не тюрьма, а мать – заламывать руки, ужасаться: «Паша, Пашенька… Да как же ты мог?!. Бабушка – она же тебя растила!» – и нести унылую фигню, от которой у него заранее сводит десны. Но уже не от страха, а от отчаяния: как ни объясняй, ни оправдывайся – ничего не объяснишь.
Он уже почти решил, что больше не станет ждать, сам во всем сознается; а дальше будь что будет. Тут-то его и тюкнуло – как клювом в темечко: с чего он взял, что бабка на него нажалуется? Чтобы – что? Запихнуть его в тюрьму? Мать – да она костьми ляжет, не позволит; уж если на то пошло, ее саму в дурку запихнет. И старая ведьма это понимает…
Но тогда за каким чертом она ломает комедию, задает дурацкие вопросы: ах, как же мне жить слепой? Вцепилась ему в руку, как клещ, водит его рукой по своим сморщенным щекам… А потом еще и подмигивает…
Зачем она ему подмигивала? А вот зачем: чтобы убедить, уверить его в том, что закроет глаза на эту глупую неудавшуюся операцию; будет молчать в тряпочку и ждать, пока он – не вор, а ее единственный внук – заработает уворованные тысячи, разложит по кучкам и вернет обратно в шифоньер; это – во-первых; а во-вторых, чтобы навести его на мысль, внушить, как это можно и нужно сделать. Соединить одно с другим: ее безумные, из прошлого века россказни с репортажами из ящика, в которых наши доблестные отпускники задают леща укрофашистам, бандеровцам.
Что он, собственно, и сделал, взорвав рунет.
Сказать по правде, он и сам не ожидал такого набега пользователей – от заведомых троллей до полезных идиотов, наперебой дающих комментарии, постящих ссылки и картинки. Через неделю, когда число посещений перевалило сперва за сто, а потом и за триста тысяч, он понял, что, воспользовавшись бабкиной хитрой наводкой (и – да, старая ведьма не подкачала), создал не средненький веб-сайт, типа, по интересам, каких в Сети немерено, а настоящий вертикальный портал. Теперь дело оставалось за малым: дождаться монетизации – чтобы потом, когда рекламные денежки хлынут рекой, вернуться к делу своей жизни, к своей великой игре «Повелитель вещей».
По утрам, подходя к офисному зданию, Анна чувствует замирающее сердце – но за стойкой охраны всякий раз оказывается не Петр, а кто-нибудь из его сменщиков: то суетливый Пал Палыч, то одышливый Игнатий Максимыч. Анна порывается спросить, куда же он делся, – но не спрашивает, робеет, считая их частью той силы, которая имеет право задавать любые вопросы, но не обязана на ее вопросы отвечать.
