– Вы, Анечка Петровна, дослушайте. Ничего она не подбирала. Она, что ли, сумасшедшая? Отец на фронте. Мать их когда умерла, они последнее продали, чтобы похоронить по-человечески. В могилу. Не в ров. Пальто с воротником, сережки, кольцо обручальное… Короче, остались они втроем. Две сестры и брат. Она старшая. А брат – он же маленький совсем. И раньше плохо переносил, а в декабре, когда хлеб убавили… Тут-то она и вспомнила про ключ. Соседи ключ ей от комнаты оставили, когда в эвакуацию уезжали. За вещи беспокоились. Был бы их адрес, письмо, говорит, бы написала. Сереженька, он же на глазах у них вырос… Неделю ходила, мучилась. А под воскресенье снится ей соседка: что ж ты, говорит, дура, наделала, вещи пожалела – детей не уберегла!.. Тут она и решилась. Пойду, думает, на толкучку, найду мужика – здорового, который не голодает… Недолго ходила. Нашла. Сам румяный, морда откормленная. Она к нему: так, мол, и так, вещи хорошие, старинные, как в музее. Он ее адрес записал. Приду, говорит, но не один. А с каким-то там знакомым, который интересуется. Только про это, говорит, – никому.
Вечером пришли. Всё осмотрели, выбрали. Картины, из мебели кое-что… Сказали, что увезут ночью, на машине. А продукты сразу оставили. Две буханки хлеба. Сала с полкило. Яиц восемь штук. Почему-то не сырые – вареные…. Брат с сестрой уже спали. Бабушка хотела их разбудить, а потом села на диван – сижу, говорит, и нюхаю. Запах! Как в раю… Не заметила, как заснула. А среди ночи – звонок. Бабушка подумала: покупатели. Открыла… Дальше понятно.
– Что… понятно?
– Вы, Анечка Петровна, как неродная. – Светлана усмехнулась. – Спрашивают: откуда продукты? Бабушка сообразила: вещи соседские на месте, вывезти не успели. И покупателей никто не видел: в квартире-то, кроме нее с детьми, никого. Сменяла, отвечает. После мамы колечко осталось. И серьги еще… А главный: серьги? Так, значица, и запишем… Сел, бумаги разложил. А помощник его – к шкафу. В белье порылся: а это, говорит, что? А бабушка: не знаю, не мое – а главный: ясное дело, не ваше, фашисты подложили, пока вы на толкучке спекулировали, на беде нашей общей наживались…
– Так это… банда, что ли, орудовала?
– Банда, Анечка Петровна, срокá не вешает…
После Светланиного ухода Анна перемыла чашки, спрятала недоеденную ватрушку в хлебницу, села и задумалась. Но чем дальше она думала, тем сильнее запутывалась. Если бабушка ничего не подбирала, откуда же эта листовка взялась? Предположим, подложили – этот, помощник главного. Все равно, думала, не сходится. Покупателей никто же не видел. Получается, они сами на себя донесли?..
С этой тревожной мыслью она уснула.
И оказалась в поезде. Вот она идет по проходу, ищет свободное место – но все места заняты. И что особенно неприятно – вещами: чемоданами, узлами, коробками… Навстречу проводник: «Ваш билет, гражданочка». Анна открывает сумку, лезет в боковой карман за билетом, а сама думает: почему он называет меня гражданочкой? Надо ему объяснить: я не гражданочка, я женщина – дочь и мать. Проводник смотрит на нее и спрашивает: «Вы, гражданочка, слепая?» Анна кивает и думает: хорошо, что он принял меня за слепую, теперь он мне поможет, уберет вещи, освободит для меня место.
Но вместо того чтобы прийти ей на помощь, проводник берет ее под руку и выводит из вагона в тамбур. Во сне Анна думает: надо на него пожаловаться. Разве это справедливо: живому человеку стоять в тамбуре, а вещи будут сидеть? Проводник усмехается: «С чего вы взяли, что там, в вагоне, вещи?» Анна говорит: «Как – с чего? Я же их видела…» А он: «Ничего вы не видели. Вы, гражданочка, слепая». Он задвигает обе створки. Поворачивает ее лицом к двери. Анна смотрит сквозь стекло и видит: проводник-то, оказывается, прав. Никакие это не вещи. Вагон, полный людей.
В тот год майские грозы заворочались над городом раньше обычных календарных сроков. Синоптики объясняли это какой-то небывалой солнечной активностью, большинство горожан в научные объяснения не вдавались: какая разница почему, главное – не забыть дома зонт. Но, как оказалось, о зонтиках беспокоились зря: не только гроз, смывающих тяжелую зимнюю грязь, даже полноценных дождей, и тех не случилось: побрызгало, прибило пыль на тротуарах – впрочем, и этого хватило, чтобы стереть из недолгой памяти горожан унылые картины только-только ушедшей в прошлое зимы.
