Повелитель вещей полностью

– А… получится?

– Да куда ж оно денется! Не боги горшки обжигали.

Под ее мягкими, но одновременно твердыми пальцами (ни спонжиков, ни кисточек Светлана в работе не использует) Анна и вправду чувствует себя необожженным горшком в умелых руках гончара; любуясь своим отражением – после каждого урока молодеющим лет на пятнадцать, – она жалеет, что у нее нет дочери. Разве с сыном поговоришь о таких важных для женщины вещах.

– Брови, Анночка Петровна, полагается выщипывать. То, что у вас, – это не брови, а какие-то, извините, заросли.

– Но это же… наверное, больно?

– Больно. Но надо потерпеть.

Павлик им вовсе не мешает; сидит у себя, гоняет какие-то военные марши. Сколько раз просила: хочешь слушать музыку, закрывай дверь. Проси не проси – как об стену горох.

Однажды, уловив ее раздражение, Светлана сказала:

– Шумные у вас соседи.

– Соседи? Нет у меня соседей.

– Так это… не коммуналка? – Тем же самым тоном, каким она спрашивала про платье: «Вы… украли?»

В тот раз, доказывая свою невиновность, Анна хотела предъявить чек – сейчас, за неимением платежных документов, предлагает:

– Не веришь – могу показать.

Осмотрев гостиную, кухню и ванную (заглянуть к матери Анна не позволила, чтобы лишний раз не побеспокоить), Светлана пришла в такой восторг, что даже присвистнула:

– Фью! Да вы, оказывается, богачка! А лампа… наверное, старинная? Ой, а можно я ее сфоткаю?

Анна кивнула и зачем-то добавила:

– Полхрущевки стоит. – И тут же об этом пожалела: вспомнила, как эта злосчастная лампа переломила их дружбу с Натальей.

Но сейчас ничего плохого не случилось. Напротив. Начиная с этого дня между ними стали складываться теплые и, что особенно приятно, доверительные отношения. Даже выработался особый ритуал: сперва дело, потом чаепитие – то с ватрушкой, то со сладким пирогом, то с булочками с корицей. Однажды, засидевшись допоздна, Светлана призналась, что не хочет уходить – обрыдли домашние скандалы. Примерив ее признание на себя, Анна от всей души посочувствовала и в ответ поделилась своими горестями:

– Знаешь, я в твоем возрасте и помыслить не могла, чтобы вот так исчезнуть на целый вечер. – Рассказала, как мать держала ее на привязи, контролировала каждый шаг.

– Не, как у вас – проще сразу сдохнуть… – Отодвинув пустую чашку, Светлана объяснила, что у них в семье по-другому, никто никого не контролирует и что скандалы не из-за нее, а из-за Крыма, мама с бабушкой ругаются, но дело понятно что не в Крыме, а в том, что бабушка тронулась умом. – Вообще-то она и раньше… – Светлана покрутила пальчиком у виска. – Помните, домá еще взрывали?

Про взорванные дома Анна помнила смутно – кажется, в Москве…

– Говорила, ни разу не чеченцы…

– А кто?

– Не догадываетесь?

– Неужто украинцы…

– Да при чем тут украинцы! Их же еще не было – ну, в смысле, были… Лучше я на ушко вам шепну…

И шепнула такое, что Анна только ахнула.

– Ой, вы не представляете, мама так на нее кричала. А бабушка: это не я, это вы умом тронулись. Кулаком еще грозила: дождетесь!.. А весной, когда Крым случился, знаете, что она сказала? Всё, говорит, готовьтесь. Дождались. Теперь, говорит, само пойдет. На икону перекрестилась и шепчет: слава тебе господи, дожила…

Что значит – само? Этого Анна не поняла, а в утешение сказала:

– Старики – они ведь столько пережили, одна война чего стоит… – И привела в пример свою мать, у которой тоже мозговые явления. – Только представь, вбила себе в голову, что сейчас не четыр-надцатый год, а сорок четвертый…

Хотела рассказать про госпиталь, который мамочке мерещится, и про фашистских карателей, якобы захвативших ее «ридну Украину», но передумала: пусть девочка выговорится, судя по всему, накипело.

Так, за ватрушкой с творогом, она и узнала, что тринадцать лет (из своих нынешних девяноста) Светланина бабушка провела в заключении, сперва здесь, в Ленинграде, потом где-то на Севере, в лагере; что арестовали ее в декабре сорок первого, блокадной зимой, – тут Анне пришло на ум страшное: человеческая рука между рамами, завернутая в тряпку, – к счастью, Светлана ее ужас развеяла, объяснив, что дело в соседских вещах:

– Бабушка хотела их продать. Но арестовали ее не за это, а за листовку.

– За какую листовку?

– Обыкновенную. Фашисты с самолетов их разбрасывали, чтобы ленинградцы сдавались. Обещали всех накормить. Хлебом, маслом, мясом…

– Погоди, погоди. – Теперь, когда самого страшного не случилось, к Анне вернулась способность рассуждать логически. – Так она листовку подобрала? А вещи соседские при чем?