С другой стороны, «мамочка» – всего лишь слово, прилипшее к языку. Если она, взрослая дочь, найдет в себе силы избавить их обеих от этого насильственного слова, мать ее простит и полюбит. Анна не понимает, за что ее прощать? А не любить, она думает, за что?..
Вопросы, на которые нет ответов.
Анна шарит в зазорах кресла: чтобы начать трудный разговор, надо чем-нибудь занять руки. На сухой хлебной корке остался беззубый оттиск – след несмиренных запекшихся губ.
– Ма-ма… – Анна зовет онемелыми, не своими губами; удивляясь странному, непривычному слову: будто это не она, а старая, еще советская кукла. В детстве она мечтала о кукле. Как у других девочек – с пищиком внутри. В последний раз она видела такие у подножия СКК. Грязные, растрепанные – на их свалявшиеся волосы было горько смотреть. Будь у нее не сын, а дочь, она купила бы ей куклу. Сын потребовал игру. Поиграл и забыл.
– Вот, ма-ма… – Она глотает кукольное слово. Достает из сумки документы – калькуляции, которыми ее снабдили в похоронном бюро. – Смотри, здесь все перечислено: подушечка, покрывало… Я выбрала недорогое, но очень красивое. А платье мы возьмем старое, то, синее, с цветочками. Или, хочешь, юбку? Сказали, чтобы длинная, до щиколоток… Я забыла, у тебя такая есть? – заводит разговор издалека, от простых и очевидных вещей; их надо собрать и приготовить в дорогу; каждая вещь – шаг, приближающий к главному.
Мать слушает, не перебивая, не вставляя уничижительных реплик – обидных, от которых у дочери всегда опускались плечи. Эта непривычная благосклонность придает Анне решимости:
– Ты же не боишься огня? Помнишь, как потушила занавеску! Я знаю, ты боишься воды. – Анна подавляет желание: спросить – почему? Все равно не ответит, скажет: сама догадайся, или, хуже того, прогонит. – Лето. Дожди. На кладбище, скорей всего, мокро…
Приводя резонные доводы, Анна и сама проникается уверенностью: выбор, который она сделала на свой страх и риск, объясняется не стесненностью в средствах, не вынужденной экономией – так хотела мать. А она, взрослая дочь, угадала ее тайное желание.
Доказательством служит то, что лицо матери становится
Пока длился трудный разговор, Анна не помнила о времени. Только сейчас, когда разговор вроде бы закончен, она замечает, что в комнате темно. Комната кажется непомерно огромной и пустой – словно та, которую отсюда вынесли, заполняла это замкнутое пространство бесчисленными подробностями своей такой же замкнутой жизни, куда она, глупая дочь, была не вхожа. Но она, дочь, не виновата. Виновата темнота, которая съела границы жизни, обозначенные стенами, выпустила наружу то, что ее мать держала при себе, хранила в этой комнате как под спудом.
Анне делается страшно. Она думает: надо зажечь свет, вернуть все на место; сделать, как было. И замирает, пронзенная вопросом: а вдруг ее мать
Анна изумлена и подавлена: она понятия не имеет, где ее Бог-отец похоронен. Мать никогда не говорила и на могилу к нему не ездила… Анна утешает себя: «Люди бесследно не исчезают. Это же не война. Остаются чеки, документы…»
Вспомнив слова врача, Анна думает: что, если мать хотела их найти? Мысленно она рисует такую картину: ее мать (мама, мама – не мамочка!) встает, шаркая стоптанными тапками, идет к шифоньеру, вставляет в личинку ключ (Анна прекрасно его помнит: маленький на длинной замызганной бечевке; раньше, уходя из дома, мать вешала его себе на шею), поворачивает и – дергает дверцу на себя: непомерное усилие, стоившее ей жизни…
Анна садится на корточки, водит слепыми пальцами по полу. Врач неотложной помощи ошибся: никакого ключа. Ни ключа. Ни документов.
Вернее, документы есть – но там, в шифоньере.
Она опять подходит к креслу. Разумеется, кресло пустое и темное – но Анне не надо света, чтобы посмотреть матери в лицо. Только что, буквально пять минут назад, оно было таким хорошим…
Но сейчас, когда разговора не получилось, снова стало плохим: глаза, лезущие из орбит; злая усмешливая гримаса, перекошенные губы. Перед ней в глубоком кресле не мать, не мама, а
Пряча сухие упрямые глаза, Анна, непокорная дочь, идет к шифоньеру.
Прежде чем коснуться створки, она оглядывается: перед глазами темнота – сплошная, бесформенная, поглотившая все видимое и невидимое: мамочкину долгую жизнь, старинные картины, кожаный – весь в мелких трещинах – диван; стол, стулья, телевизор; бюро на кривых львиных лапах. Всё, кроме шифоньера…
Саднящая боль, похожая на горькое разочарование, проходит. Почти прошла.
Анна гладит запертую створку невидимыми во тьме пальцами: всё, что скрывали от нее, – здесь.
