Чем ближе день похорон, тем тревожнее. Теперь, когда, выйдя за чем-нибудь в прихожую, Анна смотрит на гладкую эбонитовую телефонную жабу, ей кажется, что, позвонив в Москву, она допустила ошибку – непоправимую. Впору набирать семизначный номер заново и что-нибудь выдумывать, лишь бы все отменить.
И хотя Анна не хуже лупоглазой жабы понимает, что ничего отменить нельзя, она – точно утопающий за соломинку – хватается за то, что московские родственники не знают ленинградского адреса: в разговоре она выпустила это важное обстоятельство из виду, забыла продиктовать.
Эта спасительная мысль так в ней укореняется, что в самый день похорон, когда, проснувшись от долгого звонка, Анна – вслепую, со сна – нашаривает тапочки, ей представляется не московская гостья, а говорливая соседка, толстуха из квартиры напротив, которая звонит ни свет ни заря: под предлогом выразить сочувствие сует любопытный нос в чужие дела.
Анна думает: «Может, не открывать… Постоит и уйдет». Но, зная соседку, верит в это с трудом: «Никуда она не уйдет, будет названивать. Еще и Павлика разбудит, и так он, бедный, не высыпается…»
И только когда незнакомая женщина, громко всхлипнув, раскрывает объятия – лишь тогда Анна понимает, что перед ней не докучливая соседка, а родная, в смысле двоюродная, сестра. Сестры целуются – неловко, на пороге, касаются друг дружку горячими щеками: Анна чувствует, как ледок настороженности тает в ее истерзанной душе.
С облегчением, словно сбросив с плеч тяжелый мешок, она начинает предлагать дорогой гостье то одно, то другое: чай, кофе или умыться с дороги; или не умыться, а принять душ. Та от всего предложенного отказывается и просит проводить ее в комнату.
Еще не решив для себя, как ей следует обращаться к сестре: полным именем или по-домашнему, на «вы» или на «ты», Анна выбирает обезличенную фразу: «Сюда, сюда… Здесь, я думаю, будет удобно». Показывая дорогу, она идет впереди. Дабы избежать неловкости – вполоборота к сестре. Левый глаз, обращенный на сестру, гостеприимно улыбается, в то время как правый наливается подозрением: Анна успевает поймать внимательный, из-под бровей, взгляд, которым, точно острием хорошо отточенного карандаша, ее московская сестра обводит стены коридора, а потом и гостиной, куда они вошли после некоторой заминки в дверях.
Замыкая невидимую окружность, взгляд останавливается на ангеле – всплеснув руками, гостья восклицает радостно:
– Боже мой! Даже не верится! Неужто цел…
Удивившись такому повороту событий, Анна растерянно кивает, не понимая, чем эта радость объясняется: не тайным ли желанием забрать себе дорогую вещь, присвоить? На правах ближайшей родни.
Чтобы раз и навсегда пресечь подобного рода поползновения, она – чувствуя льдистую корочку, которой все, едва оттаявшее, снова затягивается, – роняет сухо и коротко:
– Располагайтесь. Чистое полотенце в ванной.
Казалось бы, мимолетность, ерунда – было и прошло, как утренняя гроза, о которой городские жители, озабоченные неотложными делами, уже к полу-дню и не вспомнят, – но тревога не только не исчезает, а, напротив, собираясь густыми хлопьями, выпадает на дно ее души как створожившееся молоко.
Гостья, видно, тоже что-то почувствовала. Во всяком случае, разговоры, которые они вели в эти первые часы знакомства, не касались ничего сколь-нибудь важного, вертелись вокруг ближайших неотложных дел: сестра спрашивала, далеко ли от дома до морга, а потом до крематория; и как туда добираться – на такси или на общественном транспорте; и если на такси, не позвонить ли заранее, сейчас?
Сама Анна на такие лишние траты идти не собиралась, но когда сестра сказала, что за такси она заплатит, пожала плечами в знак согласия и перевела разговор. Поинтересовавшись, как там у них погода, в Москве?
Пока сестра долго и обстоятельно отвечала, Анна – делая вид, что внимательно ее слушает, улучала моменты, когда та выходит из-за стола: подлить себе в чашку кипятку или глянуть в окно, не иначе сравнивала нашу петербургскую погоду с московской, – дивилась ее отвислым брюкам с висящей чуть не до колен мотней. Нет, Анна не осуждала, хотя, между нами говоря, женщинам их возраста такие вульгарные вещи не пристали. Но когда сестра, извинившись, отправилась в ванную, Анна не преминула этим воспользоваться: сбегала за подарочным пакетом (ну, тем, нарядным, с золотом) и поставила его под вешалку – как образец собственного безупречного вкуса.
Тревогам, обуревающим Анну, пособничало и поведение сына: с самого первого момента, как только Павлик вышел в кухню, между ним и теткой возникло если не притяжение, то, во всяком случае, молчаливое взаимопонимание. Анна примечала короткие быстрые взгляды, какими они обмениваются, словно сверяют внутренние часы.
