Повелитель вещей полностью

Садясь в такси на заднее сиденье, Анна думает упрямо: «Ничего не нарушен. Как хотела, так и сделаю. Накрою в кухне».

А все-таки хорошо, что сестра приехала. Сегодня ей было бы трудно остаться с сыном наедине.

Утром, еще не проснувшись, он слушал голоса – возникнув между сном и явью, голоса доносились с кухни: один материн… другой – со сна ему представилось – бабкин; он замер от нахлынувшей откуда не ждали радости. Ведьма старая жива… Прежде чем продрать глаза окончательно, шевельнул пальцем, выделяя последние, застрявшие в оперативной памяти файлы: доска почета с фотографиями этих, стахановцев, среди которых его однофамилец, счетовод-бухгалтер в круглых очочках; и следом, будто одно вытекает из другого, бабкино пучеглазое лицо, перекошенное, с запавшим в бессильной ярости ртом – гримаса гнева. Теперь, когда выяснилось, что все сон и неправда, их легко и просто уничтожить. Одним движением пальца – стереть.

Открыл глаза и понял: стереть не получится. Память зависла капитально. Откинул одеяло, тяжелое, влажное от пота. Сел рывком. Босыми ногами, забыв надеть тапочки, шагнул в наступающий день, составленный из темных, обуревавших его накануне страхов.

Ежась и почесываясь на ходу – чесалось везде, особенно под мышками, – поплелся в ванную; дойдя до кухонной двери, нагнулся почесать пятку, подумал: «С кем это она?» И не утерпел – вошел.

Дневной свет, падая из окна, обводил нечетким контуром фигуру незнакомой тетки, которая сидела напротив матери вполоборота к окну, очерчивая и одновременно скрадывая, словно набрасывая на теткино лицо обрывок тени, похожий на обрывок тряпки.

Мать сказала:

– Познакомься. Это тетя Настя, моя двоюродная сестра.

Он потер пяткой о щиколотку и одернул футболку: если не бабка, ему без разницы кто. Буркнул:

– Здрасьте, – и бросил нетерпеливый взгляд на мать. Вчера после позора с макаронами так и ушел к себе без ужина. И теперь ждал, что мать наконец спохватится. Подаст горячий завтрак. Тарелку гречневой каши или хотя бы яйцо.

Мать встает, выходит из-за стола. Но вместо того, чтобы поставить кастрюлю на огонь, идет к окну. Проследив за ней нетерпеливым, голодным взглядом, он видит пустое небо, подернутое полупрозрачной серовато-бледной дымкой.

Глядя косо, через плечо, мать зачем-то добавляет:

– Тетя Настя – бабушкина племянница. Дочка Тонечки, ее родной сестры.

Он подтягивает пижамные штаны. Потирая пяткой о щиколотку, бормочет про себя: «Да, понял я, понял». Хотя на самом деле только запутался: кто тут кому сестра, а кто кому племянница…

Морщась, как от прямого солнца – хотя никакого солнца нет даже близко, – мать задергивает занавеску. Обрывок тени, скрадывавший тетку, соскальзывает. Он смотрит ошарашенно. Моргает, но оно не смаргивается – бабкино живое лицо. То, каким оно было в его детстве, когда они оставались вдвоем, без матери, и бабка, сев за этот кухонный стол, рассказывала. Чего она только не рассказывала! Про голод, из-за которого они с сестрой, одни-одинешеньки, оказались в Ленинграде; говорила: попали из огня да в полымя; про бомбежки и обстрелы. Однажды он спросил: а ты их боялась? Бабка спросила: кого? Он сказал: ну этих, бомбежек. Бабка подумала и ответила: конечно, но только сперва, а потом – нет. Тогда он снова спросил: потому что толстые стены?..

Он уверен, бабка ему ответила; она всегда отвечала – иногда непонятно. Оторвав взгляд от теткиного лица, он вслушивается в себя: «Странно. До этого места помню. А дальше – нет».

Когда он, отчаявшись вспомнить, вернулся назад, в это взрослое утро, бабки уже не было. Старая ведьма. Мелькнула и исчезла. Незнакомая тетка что-то говорила. Он не слушал. Топтался на месте, глотая горькую слюну. «Пришла и ушла. А тогда зачем приходила? Хотела меня простить? Вернулась, узнала, что я вор, – и отвергла…»