Через много лет, вспоминая то раннее утро – утро похоронного дня, – удивляясь силе и глубине своих тогдашних чувств, пытаясь вообразить себе другой, альтернативный сценарий, откуда чьей-то самовластной рукой изъяты все, кроме него и матери, действующие лица; ну пусть не все, а хотя бы эта свалившаяся ему на голову тетка (мать сказала: «Познакомься. Тетя Настя, моя двоюродная сестра»), он заново, хотя и в смазанной, ослабленной форме, переживал великое чувство отверженности, с которым не сравнится никакое другое. Для описания этого подспудного чувства, пронизывающего каждую клеточку его существа, кинокритики, по косточкам разбиравшие его работы, подбирали самые возвышенные выражения: внутренний трагизм, неизбывное одиночество, умение выйти за пределы собственного «я» – короче, ходили вокруг да около, вместо того чтобы назвать тем, чем оно виделось ему: отчужденностью от истории – собственного рода, семьи, страны.
Всякий раз по завершении очередного великого проекта он, уйдя в себя – как иные уходят в запой, – благодарил безжалостную судьбу: если бы не тот похоронный день, обрубивший его живые корни и подвесивший в безвоздушном пространстве потерянных смыслов, никогда бы ему не стать тем, кем он с течением времени стал. Когда, очистив память от мелочей, от их густого, непомерно разросшегося подлеска, от хаотического переплетения вещей, из коих, собственно говоря, и состоит всякая живая обыденность, он (внук прóклятого Богом и людьми деда, а с другой стороны – своей родной, гордой, несмиренной бабки) наконец осознал, понял, догадался, что черпает из этого источника – ядовитого и одновременно целительного, как сама российская жизнь, в которой многое – да что там, всё! – зависит от дозы этого яда, попадающего в кровь.
Он, птенец, выпавший из гнезда истории, – а говоря его личными, тайными словами, маленький кровавый сгусток, который бабка изблевала ему же на руку, – как никто другой знает природу этого яда, что и лечит, и калечит. Вот почему, переезжая из страны в страну и ни в одной не находя надежного пристанища, он, оглядывая свою новую очередную комнату, всякий раз начинает с того, что ставит на письменный стол бабкину молодую, еще довоенную «фотку» (слово, которое он перенял у первой и единственной, к несчастью, рано умершей жены) – разумеется, воображаемую; и в то же время – быть может, для равновесия – держит при себе старую советскую монету, серебряный рубль выпуска 1921 года, носит его на шее, на длинной кожаной тесемке. Как иные нательный крест.
