Ему стоило усилий ума и многих лет жизни, чтобы осознать – отделить важное от случайного, от того, что норовила подсунуть память. Очистить от шелухи, вылущить зерно, из которого с годами и при надлежащем уходе может вырасти раскидистое древо смыслов, пусть даже иллюзорных, бессловесных, лишенных слов.
Плодами с этого дерева он, собственно говоря, и питается, когда, накопив сил для предстоящей работы, стоит, точно одинокий скалолаз у ее подножия, в сотый раз проверяя заранее приготовленную амуницию; мысленно обозревая этапы восхождения; привычно прикидывая, сколько съемочных дней уйдет на то или на это; и какими словами он будет убеждать своего продюсера, что простои в его работе неизбежны; и не надо, не надо погонять «этого безумного русского», называйте как хотите, хоть отъявленным безумцем, хоть сущим ослом, только оставьте меня в покое, смиритесь, что осёл не сдвинется с места, как ни щелкай финансовым бичом.
Впрочем, его продюсер, хитрый лис, особо не усердствует. Лишние затраты окупятся. Рано или поздно продюсер возьмет свое, слижет все самое вкусное и сладкое с тарелок международных фестивалей – предвкушение этой сладости собирается в носогубных складках; давая вынужденное согласие, его персональный Ротшильд обтирает салфетками лицо.
Проводив глазами последнюю бумажную салфетку, он кивает и идет к выходу из павильона: в такие дни лучший выход – остаться одному. Водитель это знает; поймав волну напряжения, протягивает ему ключи. Он молча благодарит и садится за руль.
Пока возится, не попадая в замок зажигания, сквозь неплотно закрытую дверь протискивается его растерянность, устраивается на заднем сиденье. Он делает знак водителю: закройте дверь. Растерянность – его верная собутыльница; вечером они откроют бутылочку шабли. Chablis Grand Cru. Ближе к ночи, когда винные пары затуманят голову, он поднимется на второй этаж и выйдет на балкон; будет стоять в окружении темноты, ее запахов и звуков, убеждая себя, что портал вот-вот откроется и вернется внутренний слух, позволяющий слышать стоны дерева, которое прорастает сквозь всю его жизнь. Пока он жив, это дерево не срубят.
Это так же невозможно, как вытравить из его памяти разговор, который он непредумышленно, не желая того, подслушал, когда стоял в темноте, в огороженном пространстве, заставленном всеми видами хлама – вещами, отслужившими свой срок, чье самое место на помойке.
