Повелитель вещей полностью

Мать исправно их складировала, чтобы когда-нибудь (как она говорила: при случае) свезти всем скопом на дачу. На его памяти такого случая не представилось. Балкон – перевалочный пункт. С точки зрения матери – между городом и дачей. С его точки зрения – между тем, что было, и тем, что есть.

Спустив три раза воду, он вышел из туалета и, не заходя в кухню, ушел к себе. Казалось бы, вывернув себя наизнанку, он должен чувствовать первозданную легкость, но чувствовал одну только пустоту и усталость, с которой нет сил бороться. Упал с размаху на кровать и тотчас же уснул – провалился в сон. Однако не красочный, а такой же, как он сам, – пустой, черно-белый, тягомотный, весь в грязных разводах.

Открыл глаза и не понял, что сейчас: утро или вечер? Слабый свет, падающий из окна, мог быть как вечерним, так и предутренним. Чтобы с этим разобраться, он встал, открыл балконную дверь и вышел на балкон – в огороженное чугунной решеткой пространство, где когда-то, в младенчестве, «гулял» – крепко запеленутый, похожий на маленькое бревнышко, в коляске. Покуда не научился – сперва садиться, а потом и вставать. Когда вырос, мать ему рассказывала. Однажды возвращалась с работы, шла по той стороне, вдоль парка, глянула наверх, а там – он: стоит, держится за чугунную решетку. И ножку уже закидывает. Говорила, что не помнит, как взбежала по лестнице, слава богу, успела – в последний момент. Типа спасла.

Стоило ему выйти на балкон, как он тотчас же получил вполне ощутимый удар: деревянный ящик, набитый хламом. Чертыхнувшись, растер выступающую косточку; повертел лодыжкой. Вроде бы ничего, отходит. Взялся обеими руками за ящик: куда бы его сдвинуть? Пожалуй, что и некуда.

Выбираясь из бурелома вещей, в котором сам черт ногу сломит, заметил свой школьный портфель, весь в линялых наклейках. И старые ботинки, чьи любопытные носы так и лезли из-под портфеля, будто что-то вынюхивали. Хотел пихнуть их поглубже в ящик, протянул руку – и наткнулся на бабкины очки. Теплые, почти что горячие, словно прожаренные уходящим куда-то вбок, за соседние строения, солнцем.

Напоследок, прежде чем закатиться и освободить место для сумрака, беспокойное июльское солнце, не видя разницы между одушевленными и неодушевленными предметами, ощупывало все подряд – слепые кончики лучей щекотали его кожу. Не найдя ничего лучшего, чтобы защитить глаза от этих посягательств, он приладил к носу бабкину оправу, завел металлические дужки за уши – и широко распахнул навстречу заходящему солнцу вооруженные бифокальными стеклами глаза.

Фокус не в том, что картинка расплылась или, чего можно было ожидать, раздвоилась, – а в том, что все перевернулось. Будто это не он смотрит снизу вверх на догорающее солнце, а оно, слепошарое солнце, пучится на него.

Эта резкая, радикальная смена ракурса – своего рода кульбит мироздания, навела его на странную мысль.

Позже, задним числом, эта мысль уже не казалась странной. Напротив, довольно очевидной: о сущности некоторых вещей. Со временем их перечень рос и уточнялся; но первыми в их ряду оставались бабкины очки, посредством которых он обрел тот необходимый для его киношного дела навык, когда мгновенная смена ракурса означает переход мысли на новый, более сложный уровень, где вещи не только разъединяют, но порой соединяют людей. Становясь для одних первопричинами, для других – логическими следствиями. К счастью, такая великая судьба ожидает не всякую вещь; можно только представить, какой получился бы сумбур, если б каждая лыжная палка, или школьный портфель (живого места не осталось от дурацких наклеек), или любопытные ботинки, норовящие вылезти из ящика, возомнили себя достойными реинкарнации.