Повелитель вещей полностью

Второй (не по времени, а по сути) стала бумажная игра, которую они с матерью купили у старика в вывернутом мехом наружу тулупе, – ее бессмертная сущность менее всего нуждалась в доказательствах; третьей – бронзовая лампа с ангелом; в том, что касается роли ангела, он, к своему горчайшему сожалению, был более чем уверен. И хотя прямыми доказательствами ни он, ни Светлана не располагали, им хватило и косвенных, чтобы, обсудив эту роль однажды, окружить ее двойными стенами молчания в надежде, что такое сугубое молчание станет выходом из глухого, черного тупика.

Разумеется, специально они не договаривались, но так уж повелось, что полотенца и все постельное белье в их домашнем обиходе были исключительно белыми; до сих пор – хотя дома у него нет – отдельным пунктом в его (относительно скромном) райдере стоит кипенно-белое белье. Однажды ему пришло в голову, что эта нарочитая, отчаянная белизна не что иное, как молчаливый протест против черных тупиков их общей, соединенной бронзовым ангелом памяти, реинкарнация белых простыней, которыми его мать малодушно завесила зеркала, чтобы обезопаситься от прошлого: не зря она стирала их руками, кипятила в вонючем отбеливателе, пуская по всей огромной квартире невыносимо хлорную вонь.

Когда солнце, слепая медуза, втянув в себя щупальца, благополучно закатилось, он воспользовался этим как передышкой, чтобы узнать, дома ли Гаврила, и, если да, подняться к нему немедленно. Чтобы разом все прояснить. Пусть ответит – прямо, безо всяких обиняков и ухищрений: кем ему приходится этот проклятый очкарик…

Он взялся обеими руками за решетку – и подался всем корпусом вперед, вытягивая и выгибая шею, пытаясь расслышать, есть ли наверху признаки жизни – скажем, тихие шаги от стены до балконной двери и обратно, – раз уж невозможно разглядеть, горит ли в верхней квартире свет.

Мешали уличные шумы – то стук женских каб-луков об асфальт, то маловразумительные возгласы из глубин остывающего парка, то едва сдерживаемый, таящий угрозу рев моторов проносящихся мимо машин. С каждой следующей минутой неуклонного нарастания сумерек они становились громче и настырнее.

Ко времени, когда сумерки обрели законченные – вылепленные из податливой ночной мякоти и застывшие – контуры, эти нижние звуки вконец распоясались: теперь они уже не доносились, а карабкались по пожарной лестнице (пущенной почти вплотную к балконам), хватая друг дружку за пятки; за ними в хвост пристроились уличные запахи – те, что погуще и побойчей: от цветочных, приторно-сладких, набежавших с клумб, разбитых по линии парковой ограды, до приторно-бензиновых, которые исправно испускали мимо проезжающие машины. И все такие выразительные – он даже пожалел, что запахи, в отличие от звуков, нельзя оцифровать.

Втянул голову в плечи и себя – в балкон, снял и сунул в задний карман бабкины очки. Контуры видимого мира тотчас же встали на место, одновременно вытеснив настырные запахи. Он огляделся, выбирая, куда бы поставить ногу. В тот же самый миг балконная дверь, та, что из кухни, приоткрылась – и мелькнула рука, выставляющая на балкон что-то темное, похожее на пакет. Узнав руку матери, он усмехнулся: «Ага, дачного полку прибыло», – и почувствовал прилив любопытства: интересно, что там у нее в пакете?

Стараясь ступать бесшумно, подошел на цыпочках к двери – но волна любопытства уже схлынула. Так же быстро, как поднялась. Успев, однако, задержать его ровно на столько, сколько потребовалось судьбе, дабы пресечь его попытки увернуться, убедить себя в том, что их соперничество с Гаврилой – всего лишь игра: если что-то пойдет не так, можно прекратить.