— Да, но услышат ли они? Я не поклонник Конклава, и это чувство взаимно. Чтобы слышать, нужно доверие или, по крайней мере, уважение.
Он сделал затяжку, ожидая узнать истинную причину, по которой Мартиса присоединилась к нему у окна.
Её медные глаза, потемневшие до цвета обсидиана в холодном свете луны, отражали благодарность и остатки стыда.
— Сегодня, на рынке…
Шилхара поднял руку и Мартиса осеклась.
— Когда мне было девять, моя мать каждую неделю обслуживала богатого купца. — Его губы сжались в презрительную усмешку. — Он снисходил до того, чтобы спуститься в грязь пристани и заплатить за час её времени, иногда за целую ночь. Она всегда отсылала меня, когда он являлся в нашу комнату. — Он указал трубкой на Мартису. — Пойми, я родился в семье гурии, вырос в окружении других гурий и сам чуть не начал продавать собственное тело.
На лице Мартисы не отразилось презрения к его откровению.
— Я не был наивен относительно природы её профессии. Она не защищала моё детство. — Давнее отвращение, смешанное с яростью, опалило его душу. — Купец был странным и постоянно искал мою мать. В последний раз, когда она вытолкнула меня за дверь, я спрятался в нише, а затем прокрался обратно. — Трубка грозила переломиться у него в пальцах. — Он заставил её ползать на четвереньках голой, ходить за ним по пятам и целовать пол там, где ступала его нога. — Мартиса ахнула и зажала рот рукой; её глаза сияли от жалости и ужаса. — Он не брал её, не прикасался и не позволял прикасаться к нему. Он получал удовольствие, слушая, как она обзывает себя последними словами, твердя, что недостойная мразь, которой повезло дышать с ним одним воздухом.
Шилхара помедлил, разрываясь между желанием стереть мерзкий образ из своей памяти и попыткой сдержать рвотные позывы. Лёгкое прикосновение к его руке успокоило бурлящие чувства. Пальцы Мартисы легли на его рукав в безмолвном утешении. Буря в душе улеглась.
— Он кончил на пол и заставил её вылизать излитое семя, а потом помочился на неё, прежде чем уйти.
Мартиса сжала его предплечье.
— Ни один ребёнок не должен стать свидетелем такого, — прошипела она в темноте. — Ни одна женщина не должна так страдать. Это было чудовище, а не человек.
Прошлое нельзя изменить, но Шилхара почувствовала, как с его груди соскользнула удушающая тяжесть. Он отомстил десятилетиями ранее, свершив не знающее пощады уличное правосудие. Но только сейчас почувствовал, как скорёжилась отвратительная тень этого воспоминания. Он не задавался вопросом, почему после стольких лет решил довериться женщине, которой управлял Конклав. Историей подкреплял свою точку зрения, однако, это обернулось нехарактерным для него откровением. Он доверил ей выслушать, а не судить. Она ответила ему ободряющим пожатием. Этого было достаточно.
— Чудовища так же уязвимы, как и люди. Я проследил за купцом, когда он ушёл. — Маг набил рот дымом и выдул его в окно, наблюдая, как он змеится и рассеивается в воздухе. — Убийство накладывает отпечаток на душу. Но я не ношу шрама, отняв его жизнь.
Мартиса убрала руку, и Шилхара тут же почувствовал себя безгранично одиноким.
— Он заслужил, что бы ты с ним ни сотворил. И даже более.
Он хранил молчание, не отводя взгляда от покачивающихся в заливе кораблей.
— Вы знали, что Балиан говорил обо мне.
— Догадался. Мужчины не склонны воспевать голос женщины, если вместо этого могут поговорить о её груди. Он должен быть уникальным, чтобы о нём упоминать. А твой голос уникален.
— Вам не следовало этого делать.
— Чего? Избивать его до крови? — Шилхара пожал плечами. — Я люблю хорошую драку, хотя он оказался слабым соперникам. Твой любовник мог бы и научиться парочке приёмов на ножах.
Её омрачённые грустью глаза вспыхнули.
— Он не мой любовник!
По причинам, на которых он не стал заострять внимание, Шилхара обрадовался, что мерзкий Балиан в прошлом.
— Обрела крупицы мудрости?
— Они приходят с возрастом и опытом.
— Истинно. Должно же существовать хоть какое-то вознаграждение за седины и скрипучие кости.
Он ухмыльнулся, и Мартиса тихо рассмеялась. После этого они почти час молча стояли у окна, пока Мартиса, прикрывая ладонью зевок, не пожелала ему спокойной ночи.
Теперь вид открывался не на море, а на равнины и деревья, и Шилхара наслаждался хукка в одиночестве. Когда-то он был рад такому уединению, но теперь все переменилось. Он скучал по моментам дружбы, чувству товарищества, которое не мог ощутить даже с Гарном, несмотря на приветливую натуру последнего.
События на рыночной площади продолжали играть в памяти. Шилхара с наслаждением всадил кинжал в руку Балиана, надеясь, что сломает кость и перережет сухожилия. Хотя он презирал этого мужчину из-за его оскорблений, он не мог изгнать образы, которые возникли в его сознании: он на месте Балиана, обнажённая Мартисой с распущенными волосами, омытая солнечными лучами. Она опускается перед ним на коленях, и её рот принимает его в глубокой ласке. Шилхара прижал ладонь к растущей эрекции.
