— Какой толк в подобных мечтаниях? Ни тех, ни других больше нет в помине, а нам следует полагаться на Бога, а не на разные бредни.
Я пожал плечами и жестом попросил Торима наполнить кружку настоятеля (против чего тот, как я заметил, не возражал), а потом сказал все тем же будничным тоном:
— Но если все-таки Бог найдет нужным… наши колдуны смогли бы тогда, оседлав драконов, направить данную им силу волшебства против колдунов Хо-раби и их кораблей прямо в воздухе.
— Фу! — только и услышали мы в ответ, когда священник погрузил свое длинное лицо в свою кружку. Через голову богомола я состроил своему отцу улыбку.
Как бы там ни было, больше о драконах мы не говорили. Я рассказал еще одну легенду, на сей раз о Нэрисе и Белом Коне, которая вполне устроила Дисиана и заставила остальных слушать ее от начала до конца, затаив дыхание. Когда же я закончил, час снова оказался уже поздний и народ принялся расходиться. Мне не хотелось больше никаких вопросов, так что я сказал матери, что, пожалуй, мне стоит прилечь, ибо утром придется рано подниматься. Я было подумал, что она решит провести рядом со мной всю ночь не смыкая глаз, но увидел, как веки родительницы моей начали тяжелеть. Не хотелось мне, чтобы отец мой тратил с трудом заработанные дурримы. Моя собственная кредитоспособность оказалась в весьма и весьма ущемленном состоянии, надо было оставить монетку-другую родителям да сохранить немного на черный день. Поэтому я поднялся, пожелал всем спокойной ночи и предложил своей матери опереться на мою руку.
В ту ночь я снова бродил в Камбарском лесу, и дракон, как и в прошлый раз, парил надо мной, пронизывая меня насквозь своим изучающим взглядом. Я проснулся в поту и долго лежал без сна, прислушиваясь к ночным звукам дома и далекому шелесту моря. Чем были мои сны: внезапным плодом воображения или результатом постороннего воздействия, корни которого я был не в состоянии определить?
Я снова заснул только перед рассветом, и моим родителям пришлось изрядно потрудиться, чтобы растолкать меня. Нелегкое расставание, с которым мне хотелось как можно быстрее покончить, ждало меня. Я вымылся и оделся, решив надеть заштопанную рубаху, а затем принялся паковать свои седельные сумки. За занавеской, отделявшей мою кровать, я пересчитал оставшиеся у меня деньги, оставил себе несколько дурримов, а остальное запихал под подушку, чтобы родители мои нашли их уже после того, как я уеду, и не имели бы возможности настаивать на том, чтобы я взял деньги назад. С подсумками и посохом в руках я отправился завтракать.
Мы отведали тем утром жареной рыбки, потом я поцеловал мать и обнял отца. Они постарались сохранить на своих лицах мужественное выражение, провожая меня в сарай Робуса и наблюдая, как я седлаю свою кобылу. Мать крикнула, предостерегая, что кобыла, не желавшая становиться под седло, хочет укусить меня. Я поспешил заверить свою матушку, что это дело обычное и что мне ежедневно приходится сталкиваться с таким поведением моей лошадки, так что беспокоиться нет нужды. Робусу я дал дуррим, заплатив за использование его конюшни и корм для лошади. Мне очень хотелось уехать по-тихому, но когда я вышел на улицу, то увидел там Торуса и Баттуса, Теллурина и Корума, собравшихся проводить меня: прозвучали взаимные пожелания счастья, мы обменялись рукопожатиями. Я было опасался, что матушка моя заплачет, нагнулся и еще раз поцеловал ее, махнул на прощанье отцу и тронулся в путь. Моя кобыла помогла мне, распугивая моих земляков, которые сгрудились вокруг меня. Я привел ее в чувство, и она перестала таращить глаза, но никто уже больше не рисковал приближаться к ней, а я спокойно поскакал прочь, избегая лишних прощаний. Односельчане провожали меня до тропинки, что шла через скалы, они напоминали свиту какого-нибудь знатного господина. Я обернулся, махнул им еще раз и пришпорил свою кобылу, поднимаясь вверх по дороге.
Белые траурные знамена неподвижно свисали с башни Камбарского замка, а жители носили на своих рукавах скорбные ленты. Стражники у ворот повергли меня в грустное расположение духа, сказав, что Бардан погиб, став жертвой прошлогодней стычки с Повелителями Небес. Я хранил о нем память, как о добром человеке и славном воине. Теперь наместником в этой земле стал Сарун, и, едва устроив в конюшне свою кобылу, я поспешил предстать пред очами нынешнего хозяина замка.
Нового наместника я нашел в зале. Если не считать кучки солдат и нескольких слуг, Сарун пребывал там в одиночестве. Он мало изменился, но в ястребиных глазах Камбарского наследника я увидел какую-то особенную властность, словно нежданное бремя власти давило на этого молодого еще человека. Сначала, казалось, он даже не узнал меня. Я, как положено, поклонился и представился, он в ответ шевельнулся в своем кресле так живо, что примостившиеся у ног его борзые залились громким лаем. Сарун прикрикнул на них и, оглядев меня сверху вниз и снизу вверх, расплылся в улыбке.
