...Повторное общение с властителем не отняло у Вольского много времени. Его светлейшество в сердцах отправил единственного и неповторимого садовника на растерзание хранам и теперь едва ли не бился головой о кадушку с говорливым цветком, терзаясь от собственной скоропалительности. Разговаривать с властителем сейчас было себе дороже, тем более что эсс а-Лилли оказался тут как тут, вежливо и ненавязчиво подсовывая главе государства какую-то подозрительно булькающую жидкость в синей бутылочке. В каком бы состоянии ни был его светлейшество, подвох он чувствовал на подсознательном уровне: память осталась ещё с тех времён, когда напившиеся варева древних служителей при храмах клекатопа фейры сломя голову описывали круги по полянам, врезаясь в попадающиеся на пути предметы. Торжественное питьё "напитка" требовало освобождения не только духа от посторонних мыслей, но и тела от лишней одежды, которая, якобы, мешала разуму воспарить в небесные просторы. Вид орущего мужика в одной набедренной повязке, несущегося напролом с перекошенным от "приобщения к высшим существам" лицом был столь страшен, что, как поговаривают, легенды о самопередвигающихся деревьях пошли именно с тех времён.
Мысли властителя были гораздо приземлённее благородных намерений предков слиться с природой, но от ловкой руки врачевателя ("Да-да, ваше светлейшество, я вас, конечно, понимаю - выпейте глоточек... за папу...") уворачивался с удивительным проворством. Положение, помимо воли, "спас" тот самый ненавидимый государем цветок. Брякнув наугад какую-то очередную пакость в сторону его светлейшества, тот выслушал всё, что о нём думают, плюнул в воздух затесавшейся в лепестки пчёлкой и раздул стебель: "Вот отослал садовника в учреждение - придётся тебе меня выставлять на соревнованиях!" Поражённый внезапной догадкой, властитель застыл как светляком ужаленный. Потом дёрнулся вперёд (цветок предупредительно свернул стебель спиралью, накрыв его сверху закрывшимся бутоном), выхватил из руки а-Лилли флакончик, набрал полный рот жидкости и от души прыснул ей в вечного оппонента. Тот глухо закашлялся и вроде бы притих. Властитель торжествующе расхохотался:
- Съел? Соревнователь! Ха! Да я сам выращу такой цветок, что тебе и в самом радужном сне не приснится!.. Кстати, вкусная штука, - заметил он без перехода, аппетитно причмокнув губами. Заглянул одним глазом в горлышко бутылочки, поболтал её содержимое и сделал ещё один глоток, на этот раз проглотив порцию с видимым удовольствием: - Хм, а ты мастер своего дела, Кипарис, надо будет сказать повару, чтобы попросил у тебя рецепт: буду угощать гостей на пирах. А то совсем обнаглели: то им надоело, это опостылело, всё одно и то же...
- Всенепременно, ваше светлейшество, - важно кивнул врачеватель, так же профессионально ненавязчиво вытаскивая из пальцев властителя почти опустевший флакончик.
Вольский, некоторое время простоявший неподалёку, перестал умно кивать и, стараясь сдержать улыбку, переглянулся с а-Лилли. Была бы здесь Курара, она бы живо нарисовала картинку одного из таких "пиров": словно ушибленные ярыном гости, развалившиеся вповалку на, под и между столов благородные эссы и радостные работники периодики, прыгающие от одной "лёжки" к другой с магическими саморисующими красками и пачкой листов под мышкой. Вольский обладал не столь богатой фантазией, зато подсчитать подскочившие выгоды с продаж газет, которые будут расхватывать как пропуски на выступления Орхидеи а-Мал, сумел в считанные секунды. И, сориентировавшись, всерьёз призадумался, а не заняться ли действительно столь прибыльным делом, как организация "успокоительных" балов. По крайней мере, а-Лилли по старому знакомству не откажется поделиться рецептом чудодейственной настойки...
