Я взяла командование а свои руки. Перед нами лежала речушка Нен. На первый взгляд не слишком трудное препятствие, но я очень хорошо помнила, к каким пагубным последствиям привела переправа моих войск через реку в Блор-Хите, на виду у врага, и не хотела повторения этого злосчастного эпизода, тем более что насей раз мы, а не наши враги, имели на вооружении смертоносные бомбарды, ибо Букингем приложил все усилия, чтобы вооружить королевскую армию лучше любой другой.
Я приказала перейти через речку. К вечеру 17 июля армия переправилась на противоположный берег; мы разбили шатры и стали ожидать рассвета. Но я нервничала, что вполне естественно перед битвой, и так как Генрих был, очевидно, намерен провести весь вечер на коленях, молясь о победе, решила пойти к своим верным львам и поговорить с ними.
Солдаты как раз собирались приняться за ужин, когда я прибыла к ним пешком, сопровождаемая только моей, дорогой Беллой, сэром Джоном Фортескью и принцем. Они разразились радостными криками и собрались вокруг меня, один лучник даже предложил мне куриную ножку, которую я изволила, пожевать, запив кружкой эля. Подкрепившись, я улыбнулась им.
— Завтра у нас будет много дел.
Они ответили мне ещё более громкими криками, и, подбодрённая, я произнесла целую речь. Я заверила их, что в моих жилах течёт кровь доблестных королей — не их, разумеется, королей, но я не вдавалась в подробности, — и что я готова разделить с ними и все опасности, и победу. Я напомнила им, что они будут сражаться не только за сына Великого Гарри, но и за сына его сына, — при этих словах Фортескью посадил принца себе на плечи, чтобы все могли видеть своего будущего короля. От их боевых криков, казалось, содрогнулось небо, заколотились сердца йоркистов, блуждающих где-то в ночи.
Могу теперь признаться, что поступила тогда опрометчиво. Но в то время мне показалось необходимым и весьма заманчивым поднять боевой дух солдат. Произнести речь меня подвигнул опыт великих полководцев прошлого, о которых я знала из книг, и прежде, всего достойного восхищения Юлия Цезаря. Не стану скрывать, меня как женщину привлекали не только и не столько воинские доблести великого римлянина, сколько некоторые другие его качества, о которых мы знаем даже по прошествии многих веков. (Впрочем, будь я мужчиной, меня всё равно бы восхищала широта его взглядов на отношения между полами).
Так вот, перед тем как начать сражение, Цезарь всегда обращался с речью к своим легионерам. Так же поступала и Будикка, хотя в конце концов она и оказалась менее удачливой. И оба они, восславляя любовь к отечеству, верность и отвагу, как это сделала я, не забывали посулить в случае победы большое богатство.
Чтобы вселить в моих верных львов неукротимое желание одержать верх в предстоящей битве, я сочла нужным прибегнуть к подобным же посулам. Но зная, что мы располагаем лишь весьма скудными средствами, я не могла обещать им щедрое вознаграждение. К тому же я прикинула, что их вряд ли обогатит разграбление лагеря Уорика; быстро совершая длинный переход, он вряд ли имел при себе что-либо действительно ценное, и его сундук, с сокровищами наверняка остался у отца в Лондоне.
Лондон! Когда я вспоминаю о том, сколько неприятностей и бед причинили мне эти подмастерья, как открыто они выступали в поддержку йоркистов, как забрасывали меня грязью и обвиняли в супружеской измене!..
— Победите в завтрашнем сражении, — сказала я жадно слушавшим меня солдатам, — и перед вами откроется дорога на Лондон. Более того, я обещаю вам, что мы снесём стены этого оплота предателей, а затем я отдам его в полную вашу власть. Лондон, мои друзья, мои верноподданные, мои львы! Вот трофей, который сделает вас такими же богатыми, как Крез.
Как радостно откликнулись они на мой призыв! А я тем временем думала, что Будикка сулила своим воинам не меньшие богатства и выполняла обещания! Но эти слова впоследствии мучительно преследовали меня.
Пока же я была вполне довольна собой. Я знала, что если только Небеса не ополчатся против нас, а принимая во внимание, что Генрих всю ночь молился рядом со мной, в своём шатре, это казалось почти невероятным, мы должны одержать победу. Но как я уже упоминала, трудно сказать, на чьей стороне окажутся Небеса. У меня, можно сказать, был спрятан туз в рукаве; сознавая свои грехи, я знала, что и Уорик не менее грешен, чем я, стало быть, мы уравновешивали друг друга, а значит, и победа и слава по праву должны достаться Генриху.
