Не думаю, что я заслужила порицания за свой гнев, за желание отомстить. Эти люди были моими слугами. Я относилась к ним с неизменной добротой и ожидала, что они с готовностью рискнут своей жизнью ради меня и моего сына, ведь мы тоже готовы были рисковать жизнью ради всего королевства, а стало быть, ради них и тех, кто им дорог. Я всегда старалась, и дала тому уже много примеров, рассматривать каждый вопрос с двух сторон. Я могла бы смириться с тем, что эти люди, прожив рядом со мной несколько дет, были недовольны своим положением и, отчаявшись, решили покинуть меня. Я могла бы если не простить, то хотя бы понять это. Но за то, что они назвали своего короля ублюдком, я бы никогда не смогла их простить. Даже если он и был таковым.
Я могла бы, возможно, понять их намерение убить принца и меня, ведь мёртвые хранят молчание. Если бы нас погребли на Вересковой пустоши, то наши тела так никогда бы и не нашли, мы просто исчезли бы во время своего бегства. В этом преступлении наверняка обвинили бы какую-нибудь банду йоркистов. Что до насилия, которым мне угрожали, то, полагаю, в аналогичной ситуации этим не угрожают разве что какой-нибудь страхолюдине, на которую не польстится самый последний мужчина. Я стойко перенесла бы уготованную мне участь, как вынуждена была сделать это в другом случае.
Но я забегаю вперёд. Это я могла тоже бы понять. Но быть так нагло ограбленной, лишиться всего, что я имела, вплоть до моего свадебного кольца... а свадебное кольцо было едва ли не самым драгоценным моим достоянием! Нет, нет, я не стану извиняться за то дьявольское желание отомстить, которое поглощало всё моё существо.
Между тем наше положение оказалось опаснее, чем когда-либо. Трое на одной лошади — женщина, юноша и ребёнок, — у нас не было никакой надежды: первая же банда йоркистских мародёров, с которой мы столкнёмся, захватит нас в плен. Я оставалась прекрасной женщиной, но никто в сложившихся обстоятельствах не заподозрил бы во мне королеву, поэтому любой мужчина непременно подумал бы о насилии — и от него было бы труднее отделаться, чем от Толбойза. К тому же хватало и другого рода трудностей, и не последняя из которых — сидеть на костлявом хребте животного в лёгком летнем платье. Как только стало ясно, что Толбойз не преследует нас, я соскользнула на землю и пошла пешком, тем более что бедное перегруженное существо могло идти лишь шагом, наравне со мной. И ко всему ещё у нас не было никакой еды.
Всё это очень удручало мастера Комба, который чувствовал себя ответственным за меня, а это весьма тяжёлое бремя для четырнадцатилетнего юноши. Я постаралась убедить его, что он сделал всё, что мог бы сделать любой мужчина на его месте, но он продолжал тяжко вздыхать. В своих записках я предельно откровенна, поэтому признаюсь, что, когда мы остановились на ночлег, я принялась обдумывать различные способы отвлечь его — а заодно и мои мысли — от нашего бедственного положения и вознаградить юношу за отвагу и верность, но этим и ограничилась. Мы испытывали непереносимую усталость, голод и жажду, к тому же были очень грязны, а всё это не способствует желанию; в довершение всего бедный парень благоговел и трепетал передо мной.
Мы провели трудную ночь, терзаемые самыми безутешными мыслями. Но на следующий день в небе сверкало солнце и мы прибыли в Экслхолл.
Мой дом оказался в полнейшем беспорядке. Накануне здесь побывал отряд йоркистов и, не найдя меня, поехал дальше. Таким образом, нет худа без добра: измена Толбойза и вызванная этим задержка спасли меня от пленения. Однако йоркисты могли в любой момент вернуться, поэтому мы наспех перекусили, помылись и переоделись во всё чистое, прежде чем отправиться в путь. Вот тогда-то я и предложила Джону Комбу быть моим пажем, и эту честь он с благодарностью принял. Я полагаю, что мы оба думали о будущем, ибо он оказался пригожим малым.
Последовало длительное и трудное путешествие через уэльские горы, прежде чем мы смогли достичь приморской крепости Харлех. Заняло это путешествие более недели и по сравнению с ним наше бегство из Нортгемптона казалось просто увеселительной поездкой. Солдаты из моего эскорта и фрейлины во главе с Байи были полностью мне верными, и, едва достигнув Уэльса, мы оказались среди друзей. Довольно часто нас окликали смелые горцы, вооружённые и бородатые; на этот раз я была в полном облачении королевы, разве чуть-чуть недоставало драгоценностей, и, узнав меня, горцы кричали «ура», падали на колени и клялись, что по первому же моему слову двинутся на Лондон, чтобы спасти короля. Это обнадёживало, хотя я и пребывала в полной растерянности, ибо не имела ни малейшего понятия, жив или умер мой муж, царствует он или низложен. Никто из горцев этого тоже не знал. Поэтому я стремилась поскорее достичь Харлеха, где и оказалась в конце месяца.
