Надо признать, что Олимпий устроился в суровой и неприступной Ровене с большими удобствами. Комната, в которой он принимал опального префекта, буквально сияла от позолоты. А статуй здесь стояло столько, что среди них впору было заблудиться. Статуи подобрались разные: из бронзы, из камня, из гипса. Но изображали они только одного человека – божественного императора Гонория, как одетого, так и обнаженного, подобно языческому богу. Сиятельный Константин усомнился, что в этом обширном зале, с его кричащей языческой роскошью, нашлось бы место распятью. И его действительно здесь не было. Что, наверное, показалось бы странным человеку неосведомленному, полагающему, что он находится в гостях у христианина. К счастью, Константин уже получил необходимую информацию из верных рук и отлично знал, какие отношения связывают императора и магистра двора. Скорее всего, их интимные встречи, не предназначенные для посторонних глаз, происходят именно здесь, в этом зале, доверху набитом изящными, но бесполезными погремушками.
– Я, разумеется, не верю в слухи, порочащие сестру божественного Гонория, – продолжал, понизив голос, Константин. – Однако пора уже определить статус ее сына. Ведь у императора нет наследников. Конечно, он может назвать таковым одного из сыновей божественного Аркадия, но это поставит Рим в зависимость от Константинополя, что, конечно же, не может устроить ни сенат, ни нас с тобой, сиятельный Олимпий.
– Я об этом пока не задумывался, – растерянно протянул магистр двора.
– А надо бы, сиятельный Олимпий, – печально вздохнул Константин, у которого было время многое обдумать, пока он пылил по римским дорогам. – Ведь и со стороны готов могут появиться претензии в отношении этого мальчика. Это станет отличным поводом к войне.
– Проклятье! – воскликнул магистр и все-таки упал в кресло, поджидавшее его с самого начала трудного разговора. – А ты ведь прав, сиятельный Константин!
– Я не знаю человека более достойного быть зятем божественного Гонория и отцом его наследника, чем ты, сиятельный Олимпий, – вкрадчиво заметил Константин. – Это внесет успокоение во многие умы.
– Да, но… – начал, было, магистр двора и осекся.
– Император благоволит к тебе, сиятельный Олимпий. Он наверняка согласится доверить верному человеку на хранение сокровище, которым дорожит. Только тебе, магистр, и более никому.
– А почему ты, сиятельный Константин, вдруг решил позаботиться обо мне? – с подозрением глянул на сладкоречивого гостя Олимпий.
– Твой брак с Галлой Плацидией станет благословенным не только для тебя, но и для меня, магистр. У божественного Гонория отпадет повод подозревать меня в чем-то нехорошем. Ибо все устроится к всеобщему удовольствию.
Олимпий захохотал, причем столь неожиданно и громко, что Константин даже вздрогнул. Впрочем, испуг префекта мгновенно прошел, как только он перехватил взгляд сиятельного Олимпия. Магистр двора наконец-то понял ход мыслей собеседника и счел предложение сиятельного Константина выгодным для себя.
Божественный Гонорий принял сиятельного Константина в курятнике. Это ни в коем случае не было проявлением пренебрежения к чиновнику империи, скорее уж речь могла идти о безграничном доверии. Ибо своих курей Гонорий оберегал как зеницу ока и не подпускал к ним подозрительных людей. На свое счастье, бывший префект Испании был большим специалистом в птицеводстве. И отнюдь не стал скрывать свои познания в этой области от заинтересованного императора. Он даже вступил в спор с Гонорием по поводу достоинств испанских и итальянских петухов, но благородно признал себя побежденным, когда Гонорий предъявил ему совершенно роскошную птицу из породы куриных.
– Я назвал его Римом, – осторожно погладил петуха по спине Гонорий. – Согласись, префект, он достоин такого прозвища.
– Это лучший петух из всех, когда-либо мною виденных, – подтвердил Константин, чем завоевал симпатии императора.
О сиятельном Стилихоне речь зашла в самом конце интересного разговора, когда магистр Олимпий подсунул Гонорию на подпись указ, написанный мелким убористым почерком. В указе перечислялись все прегрешения префекта претория. Император без особого интереса пробежал пергамент глазами и спросил у напрягшегося Константина:
– Стилихон действительно погубил твои легионы, префект?
– Вне всякого сомнения, – тяжело вздохнул Константин. – Удар вандалов был столь внезапен, что мы не успели изготовиться к битве.
– Он упустил готов, – поморщился Гонорий. – А ведь мог их добить – не правда ли, Олимпий?
– Стилихон не просто дал им уйти из-под удара, он назначил лютого врага империи, рекса Валию, дуксом.
– Положим, дуксом готского вождя назначил я, – не согласился Гонорий. – Но просил меня об этом действительно Стилихон.
