Но стоило ему чуть устать от этой сварливости и злости, щит ханжества начинал пропускать настоящие эмоции и становилось ясно, что мой отец глубоко несчастен. Однажды я посмотрел на это и впервые подумал: «А ведь со мной такое уже было». Да. Оказывается, истории отцов и детей цикличны. И если взрослые замечают это раньше, дети считают их предупреждения демагогией, противятся наставлениям и тревогам родителей, наступают на грабли, и всё идёт своим чередом. Если же дети первыми осознают, что сталкиваются с теми же проблемами, они имеют шанс спасти своих взрослых.
И этот факт заставил меня взять яйца в кулак. Я отыскал отцу четыре варианта работы, которые могли бы прокормить его. Я собрал все свои немногочисленные сбережения, отложенные ещё с четырнадцатого дня рождения с бабушкиной помощью, оплатил долги за газ и положил на кухне новую плитку. Отец вроде бы оценил помощь, но и после этого уныние и безответственность нередко настигали его. Они никуда не исчезли.
Однажды, вернувшись с кружка по шахматам, я застал его за тем, что он просто сидел на диване и молча втыкал на страницу в паспорте с печатью о регистрации брака. Время было рабочее – где-то полпятого. Отец сказал, что его отпустили из офиса пораньше, но я не поверил.
Пока все эти его самокопания превращались в самозакапывание, случилось непредвиденное: бабушка с маминой стороны приготовилась умирать. Она уже много лет хворала и не то чтобы её состояние сильно изменилось, но она захотела провести остаток старости в своей родной деревне в восьмидесяти километрах от Новосибирска. Никто с ней не спорил, потому как наша бабушка часто иронизировала на эту тему, и всерьёз уже это давно никто не воспринимал. Мы с отцом приехали туда на пару дней, чтобы помочь бабушке транспортировать вещи. В тишине редких домиков из почерневших деревянных досок, мы с отцом таскали кресла и наладом дышащий старый комод с круглыми эмалевыми ручками на ящиках. Вокруг одноэтажной почти избы не было ни веранды, ни даже забора, но была качалка для воды, что-то вроде ручного насоса. Бабушка была как всегда немногословна, но по лицу было заметно, что ей всё нравится. Отец вроде как тоже немного проветрился. Даже пару раз за руль разрешил сесть. Так я один раз свозил бабушку в храм при монастырском комплексе недалеко от деревни (правда, старушке хватило сил всего на пятнадцать минут пребывания там) и один раз – по её же просьбе – выбирать место для похорон. Отец сначала попытался отговорить бабулю от преждевременных мер, но в итоге поехал с нами.
Деревенское кладбище находилось между двумя посёлками, на пустыре, где, видимо, когда-то вырубили все деревья, но теперь меж пней и надгробий высились лишь редкие одиночные стволы молодых берёз. Бабушка выбрала место рядом с самой большой из них. Я шёл позади неё и отца, косясь на приземистые надгробия, самое древнее из них было датировано 1796 годом. Среди старых, еле различимых от времени надписей, в глаза бросались относительно новые, недавние захоронения. Мы уже почти добрались по узкой дорожке к той большой берёзе, которую облюбовала бабушка, но тут мой взгляд задержался на одной невзрачной, но не очень старой могиле. Сначала показалось, что боковое зрение меня обманывает, и что всё это – нелепая проекция детских страхов. Я остановился и сосредоточил зрение, желая понять, что ошибся.
Но, оказалось, не ошибся.
И имя, и дата рождения говорили о том, что здесь лежит моя мать.
Через секунду я услышал оклик бабули, но даже простой поворот головы в её сторону казался сверхзадачей. Мир остановился, собрал весь свой гнев и отвесил мне приличную пощёчину. Я даже не заметил, что отец стоит рядом, пока он не заговорил низким вязким голосом. И каждое слово будто затягивало мои ноги в болото.
– Господи, всего через месяц после того, как она ушла…
И правда, год смерти был тем же, как и тот, в который мне исполнилось семь, и мама ушла.
Бабушка почти легла на могилу, рыдая, а я всё же нашёл силы взглянуть на отца. В его окаменелом взоре переворачивался мир. Ещё бы. Человек, которого он все эти годы презирал сквозь привязанность, давно уже был мёртв. Может, её уход из семьи значил совсем не то, что все думали?
Мы с отцом и бабушкой уже объездили почти все близлежащие посёлки в радиусе двадцати километров, пытаясь найти ответ у местных, когда в мою голову запоздало пришла идея о том, что после смерти маму наверняка кто-то отпевал. Мы поехали в церковь при монастыре, куда я возил бабушку за день до того. И там никто ничего не знал о моей матери, но нам сказали, что в соседнем селении есть ещё одна небольшая часовня. Мы едва успели добраться туда до заката. Священник в потёртой рясе угостил нас отваром из шалфея и ягод. Пытаясь напрячь память, он предположил:
