– Лёха, дружище, с каких пор ты зовёшь в эту квартиру людей без согласования со мной? – перебил его Хрис.
– А ты будто против.
– Может действительно не надо? – вмешалась Катенька.
– Да ну, Катюш, не бойся, – сказал Валера. – Дима обещает не заигрывать с твоей сестрой, да, Хрис?
—Нет-нет, – снова прервала его Катя, – я не поэтому говорю. Мы с Оливией просто не в таких близких отношениях.
– Оливия? Вот это имя мудрёное.
– Ну, мы в семье её просто Олей называем. Так, о чём это мы?
И беседа утекла в совсем другом направлении – Катенька начала спрашивать об учёбе в университете, а ребята почувствовали себя жутко важными и поддержали тему.
––
– Веришь в совпадения? – спросила как-то раз Варя, когда они с Власом сидели после пар у неё в кухне.
– Не особо, вообще не думал об этом.
Она аккуратно окунула в кружку только что отрезанную дольку лимона и опустила глаза.
– Валера подогнал мне свой старый замок для велосипеда. В общем, он кодовый, и когда я пристёгиваю его, всегда выставляю разные цифры, ну чтобы никто не стащил. Так вот, я заметила, что, когда я оставляю велик, – неважно где, в универе или в подъезде – на замке очень часто появляется одно и то же число: 26800. Какой бы набор цифр я не выставляла, когда ухожу, возвращаясь к велосипеду, я каждый раз вижу один и тот же код. И так уже продолжается, наверное, недели три, а может и дольше. Вдруг я не сразу заметила, что кто-то переставляет цифры на замке.
– Вот уж чего я мог ожидать, но не того, что у тебя появится тайный поклонник, – усмехнулся Влас. – А ты пробовала гуглить21, что это за цифры?
– Уже пробовала.
– И как?
– Ничего дельного.
– Ну тогда даже не знаю, что тебе предложить. Лучше забей. Какой-то придурок развлекается тем, что пугает людей. Никто до тебя не доберется, будь уверена. Я же почти всегда тебя провожаю до дома после пар.
Варя положила ему голову на плечо.
– Хорошо.
– Он же велик твой не трогает.
– Нет, но всё равно жутковато.
—–
Третий час ночи, суббота, двадцать восьмое апреля. В знакомой однушке на кухне горит свет, играет музыки, раздаются крики:
– Возьми слова назад, падла!! – орал Лепс, пытаясь высвободиться из рук Власа и Валеры и продолжить молотить кулаками Христофорова. Тот не отставал: рвался навстречу, удерживаемый тремя гостями под причитания Мари, вопя:
– Пошёл вон из моего дома!!
Дабы эти петухи снова не сцепились, Влас увёл Лепса на балкон. Хотел угостить его сигаретой, но тот достал свои со словами: «Сбереги, тебе ещё до зарплаты жить». Пачка выглядела дорого, названия Влас не знал, впрочем, так всегда было у Лепса.
Какое-то время они, облокотившись на перила, курили в тишине, и каждый думал о своём, но после одной большой затяжки Лепс шумно втянул в себя ещё немного воздуха и на выдохе заговорил:
– Вот ненавижу, когда такое исполняют. Если бы Хрис знал, какие триггеры у меня на этот счёт, он бы и рта не раскрыл. Мой отец так же погано себя вёл, как и этот дурак самолюбивый.
– Да, Христофоров в последнее время сам не свой, – Влас стряхнул пепел в густую темноту деревьев под балконом. – Но уверен, он не то имел в виду. Темы его шуток вряд ли пересекаются с тем, что вызвало у тебя такое беспокойства.
Лепс усмехнулся:
– Говоришь так, будто всё знаешь обо мне.
Влас пожал плечами:
– Далеко не всё, но этого достаточно для того, чтобы считать тебя другом.
На щетинистой физиономии сквозь вечный лепсовский скептицизм проступило некое подобие улыбки. Влас и Лепс не глядели друг на друга, но краем глаза было заметно, что они одновременно сделали затяжку и выдохнули.
– Никогда не слышал о твоём отце.
– Что? – переспросил Лепс.
– До этого дня ты не говорил о нём.
– Ну а начерта о нём говорить? Понты одни, сраная меланхолия и несложившаяся совместная жизнь с моей матерью. Да, она ушла от нас, когда мне было семь, а отцу – двадцать семь. Я был ранним ребёнком. Уже тогда я задавался вопросом о том, почему остался один с отцом. Но, может, в чём-то и хорошо, что у меня не было выбора. В четырнадцать лет, став чуть более осознанным, я начал замечать в отце черты, которые отнюдь не привлекали. Но мы должны были держаться особняком, потому что были без матери.
Признаться честно, мне не всегда было пофиг на то, что происходит вокруг. Я переживал из-за ухода матери. И знаешь, когда перестал? В пятнадцать, за полтора месяца до того, как подал документы в колледж. И знаешь, почему? Потому что появились дела поважнее, чем распускание соплей. Отец до сих пор не оправился после её внезапного ухода. Точнее, ему казалось, что всё хорошо. Но не могло быть «всё хорошо» у человека, который перебивался случайными заработками и каждый божий день жаловался на коммунальщиков. Один раз нам отключили газ на два месяца за то, что он не мог всё это время отдать долг – полторы тысячи рублей, представь. И каждый раз он винил во всём женщину, которую не видел уже без малого девять лет, и бил кулаком в стену кухни так, что крошились остатки плитки над гарнитуром.
