– Поезд отходит через семь минут, – говорит совсем детским голоском она, поправляя длинную растрепавшуюся косу. И вот мы уже бежим к платформе, подрезав все очереди на металлоискателях. Несёмся к девятому вагону, залетаем внутрь, чуть не сбив с ног проводницу. Проводница ругается, кричит, что поезд отходит через две минуты, а я чуть ли не в ногах у любимой, судорожно зацеловываю лицо, пытаюсь запомнить на ощупь щёки, волосы и плечи, почти плачу оттого, что Оля, Олечка, Оливия уезжает с секунды на секунду.
А она говорит. Она постоянно что-то говорит, но я уже не слушаю, потому что знаю: она только прячется за словами.
Увесистая проводница тащит меня за рукав джинсовки, поезд трогается, и я, урвав последний солёный от пташкиных слёз поцелуй, бросаюсь к выходу, не видя ничего вокруг, и выпрыгиваю из тронувшегося поезда. Едва отдышавшись, я замечаю в стороне семью Оли, смотрящих на меня как на дикого. Что ж, наверное, так я и выглядел.
Где-то ещё месяц мне через день снилось, как я отталкиваю проводницу, рву стоп-кран, целую Оливию ещё пару минут, а потом охрана тащит меня под руки к выходу из вокзала.
Я до сих пор иногда думаю о том, почему я тогда сел играть на пианино и упустил возможность побыть с ней чуть дольше. Тяжёлый момент прощания? Я до сих пор не знаю, была ли это любовь или всего лишь моя одержимость и зацикленность на её болезни. Одно ясно точно: после этого общения девушки нравятся мне будто лишь наполовину. А где остальное? Не знаю. Лучше бы было у меня, но, боюсь, оно до сих пор у той, которая, как недавно выяснилось, отчислилась из Москвы и вернулась обратно в Тюмень.
Не дай Боже увидеть её
и не дай упустить.
Дай разобраться в себе и влюбиться в какую-нибудь простую девушку. Не в такую яркую, не в такую токсичную.
Чёрт. Катенька растёт похожей на неё. Но, к счастью, только внешне, так что сердце у меня к ней ёкает не так часто – только когда она поворачивает голову в профиль и улыбается, становится почти как сестра.
Но я верю, у Катеньки другое будущее.
А какое у меня? Не знаю, но предчувствую, что хорошее. И пусть друзья не знают о моём прошлом, я точно уверен: если случится дерьмо, они помогут выбраться и оклейматься.
Два дня подождать, потерпеть – соберёмся вместе снова. И тоска отойдёт на второй план.
Прибыв домой, Варя предложила Власу закопать убитые после смены кроссовки в дальнем углу городского парка в знак примирения. В похороны палёных вэнсов и безымянных тапок из «Спортмастера» вмешался полицейский. Подумал, что ребята закладку ищут. Сначала Варю это насмешило, но потом она по классике своих убеждений огорчилась: мол, одни торчки вокруг. Но как в такую хорошую погоду можно долго печалиться? Последние дни лета, нужно выжать из них всё тепло. Некогда грустить.
– По мороженому? – предложил Влас.
– В другой раз. Я на мели.
– Брось. Сегодня я могу угостить.
В Варе заиграла феминистская жилка:
– Вот ещё я бедных студентов не объедала.
– Варь, хоть раз в жизни дай поухаживать за тобой. Ты какое будешь?
– Шоколадный пломбир.
––
Уже второй день Влас ходил в прострации. Оказывается, за полтора месяца можно совсем забыть, каково это: жить вне лагеря. Ничего не происходило, ничего не снилось, общение с Варей впервые с момента знакомства просто затихло. Сигареты закончились давно, и не было желания их покупать. Даже пива не хотелось. Влас долго думал, что можно сделать с этим состоянием, и в итоге впервые за долгое время вышел на пробежку.
Восемь часов утра. Приятно чувствовать, как прохладный влажный воздух, доносимый ветром откуда-то из хвойного леса, гладит тебя по лицу, волосам, шее, голым рукам, треплет футболку.
– Бро, ты в порядке?
С бегущим поравнялся Валера Красников.
– Да вроде, а что случилось?
– Хорошо, если ничего. А то вид у тебя какой-то потерянный.
Влас прокрутил в голове последние события. Было бы странно, если бы скандал с Шерлоком, пожар и чуть не случившееся расставание с Варей не выбили бы его из колеи.
– Всё в порядке, Крас. Спасибо, что спросил.
– Ну ты имей ввиду, что если возникнут какие-то проблемы, мы с ребятами за тебя в любое дело впряжёмся.
И тут Власу будто лёгкие кислородом под давлением раздуло: он вдохнул и не мог выдохнуть. Небо стало чище в своей синеве, а на глаза начала наворачиваться горечь, которую Влас еле сдержал.
Вот он – спасительный удар по щеке, лифт из прострации на землю. Пробудившийся Влас полными благодарностью глазами посмотрел на Валеру. Тот спросил:
– Мы же в день рождения твой собираемся?
Влас кивнул. Красников ещё с полминуты молча бежал рядом, но на углу школы, за которой был стадион, попрощался и свернул, как обычно.
– Мне туда, – сказал Валера. – Влас, дружище, ты не закрывайся в себе. Даже если просто скучно будет – звони, пиши, – вытащим.
И он исчез из вида за углом.
