В голове поселилась твёрдая уверенность в том, что дальше всё будет так же классно. И пусть сейчас в другом конце вагона сидит Варя, решившая, видимо, отодвинуть Власа надолго и подальше, он всё равно пообещал самому себе: он добьётся, он найдёт к ней ключ заново.
Влас знал, что всё это временно, что ей нужно отдохнуть от его общества и немного соскучиться. Он решил оставить её в покое на день-два и восполнить недосып, сложившийся за полтора месяца пребывания в лагере. Прямо на закате Влас лёг спать.
—–
Вечер. Снова осень. Варя, хлопая дверью, вылетает из квартиры. Злая на Власа за то, что он спровоцировал ссору, на себя за то, что повелась и только подлила масла в и без того бушующий огонь, на обстоятельства за то, что они, как детали пазла, сложившись, завершили картину тотального пиздеца. Влас находится в тех же чувствах, но, несмотря на это, что-то внутри потянуло его догнать её. Выхватив из шкафа то самое пальто, которое подарила ему Варя на Новый год (Господи, как это было давно), он быстрым шагом покинул квартиру. Спустился, вышел из подъезда на улицу, и увидел, как она лежит на пустой дороге, прямо на разделительной полосе в позе морской звезды, раскинув конечности в направлении разных сторон света.
– Ты чё делаешь вообще? – заорал Влас через всю улицу.
– Может меня собьёт кто-нибудь получше тебя, придурок! —выкрикнула та в ответ.
– Совсем крыша поехала?!
Мимо пронёсся одинокий ситроен, вильнув в сторону. Варя попыталась пересилить звуки гудка, смешавшиеся с громогласной руганью, доносившейся из окна автомобиля, фразой:
– Да пошёл ты!
Её взгляд снова упёрся в Власа:
– И ты!
– Поднимайся, дура… – зло и испуганно окликает её тот.
Он не успел договорить, буквально из ниоткуда появился гудящий камаз, и Варя исчезла под ним…
Под глухой хруст позвоночника Влас проснулся, и от резкой попытки подняться с шумом свалился на пол.
Темнота, глубокая ночь. Поезд мчит, ловя окнами лишь редкие огоньки фонарей. Влас двигается наощупь в сторону тридцать второго места – туда, где лежит Варя.
Нашёл. Спит крепко. Он провёл руко й по спине, накрытой тонкой простынёй, вдоль позвонков: как же хорошо, что они вместе, они целы.
Влас аккуратно прилёг на край матраса, прижавшись к Варе, повторил её контуры своими, более грубыми. Вплёлся пальцами в тонкую паучью руку, а она еле заметно их сжала. Кажется, они никогда не признавались друг другу в любви вслух. Они просто всепоглощающе любили.
––
«А девушка за тем столиком красива», – думал Христофоров, сидя в гордом одиночестве в полупустом баре. Завтра должны вернуться Влас с Варей, после них – Крас и самым последним, за день до начала учёбы – Лепс. И сейчас, как всегда бывало в преддверии нового учебного года, у Димы начиналась предосенняя сублимация, именуемая остальными как летняя печалька.
Он думал о том, как всё изменилось за этот год. Так бывает: становишься тем, кем совсем не собирался. В принципе быть человеком-ветром ему нравилось, и даже сейчас, когда мозг заполнило великое множество сокровенных мыслей, задняя извилина Хриса была занята брюнеткой за столиком у окна.
«Ничего такая, – думал он. – Но вот ресницы были лишними. И носогубка38 тоже скорее всего не своя».
Да, без внимания к прекрасному полу, ажурной рамочкой украшавшему его последний год, Христофоров был бы не Хрисом, не Христофом, не просто Димой и вообще вряд ли – собой.
«А началось всё с чего? – думал он.
Началось всё (не поверите) с девчонки.
Я всегда нравился представительницам слабого пола, не специально. Когда вёл себя как дебил – нравился ещё сильнее. А они мне – как-то не слишком. Егор, нынешний сосед Власа в общаге даже однажды пошутил насчёт моей ориентации. Так я впервые подрался в школе. Но в пятнадцать всё изменилось.
Мы с той девочкой виделись на уроках сольфеджио в музыкальной школе, и вообще первое время Хрис не позволял себе роскошь – заговорить с ней. «Чуть позже, осознав своё преимущество перед девчонкой-первогодкой, я, учась последний год по классу фортепиано, предложил ей помощь в освоении нелёгких аспектов нотной грамоты. Она едва научилась соединять партии левой и правой рукой, когда я начал отчётливее понимать природу своей симпатии:
Она была воплощением женственности, хотя сама ничего для этого не делала и никогда не выделялась – это раз. Она много улыбалась, а её смех, попадая в какую-то нужную ноту, будто бы резонировал – это два. И вообще голос у неё был приятный. И три: когда её ровесницы беспардонно громко сплетничали в перерывах, она не поддерживала тему и только иногда прикрывала рот рукой, смеясь. Ещё тогда, в пятнадцать, попав на иглу её очарования, я ещё долго не мог с неё слезть. И до сих пор не уверен, что мне удалось.
