В седьмой день одиннадцатой луны 1-го года Кэнкю властелин Камакуры Ёритомо прибыл в столицу. В девятый день той же луны ему был пожалован второй придворный ранг и звание советника — дайнагона. В одиннадцатый день той же луны к титулу дайнагона добавили звание военачальника Правой стражи. Однако вскоре он отказался от обоих этих почетных званий и отбыл назад, в Камакуру.
В тринадцатый день третьей луны 3-го года Кэнкю скончался государь-инок Го-Сиракава. Ему было шестьдесят шесть лет. Навеки затих в эту ночь его молитвенный колокольчик «Йога», звеневший при свершении обрядов вероучения Сингон, навеки умолк на заре царственный голос, твердивший слова Лотосовой сутры…
В середине второй луны 6-го года тех же лет Кэнкю властитель Камакуры снова прибыл в столицу по случаю назначенного на тринадцатый день третьей луны освящения Великого Восточного храма, Тодайдзи, в Наре. Накануне, в двенадцатый день, во время посещения Великого Восточного храма, он подозвал Кадзихару и сказал:
— С южной стороны храма, у ворот Отвращения Беды, за рядами монахов, заметил я какого-то подозрительного человека. Арестуй его и доставь сюда!
Повинуясь приказу, Кадзихара тотчас схватил и привел незнакомца. Он был без бороды и усов, как все монахи, но голова была не обрита.
— Кто таков? — спросил князь.
— Раз судьбе моей ныне пришел конец, какой смысл запираться? Я — вассал Тайра, зовут меня Иэскэ Накацукаса из Сацумы.
— Зачем ты переоделся монахом?
— Надеялся, может быть, удастся убить тебя, князь!
— Похвальная решимость! — ответил князь.
Когда освящение храма закончилось, он отбыл в столицу, велев зарубить Иэскэ на речном берегу, у Шестой дороги.
Морицуги из Эттю, самурай Тайра, бежал в край Тадзима и породнился там с Митихиро из Кэхи, став его зятем. Митихиро не знал, кто такой Морицуги. Но разве острый бурав в мешке утаится? Вот и Морицуги брал по ночам коня, принадлежавшего тестю, и упражнялся в стрельбе на скаку, заплывал с конем в море на четырнадцать — на пятнадцать, а то и на двадцать тё, так что правитель края и сборщик налогов, ставленники Камакуры, постепенно стали коситься на него с подозрением. Неизвестно, как открылась тайна, но вдруг самураю Такакиё Асакуре, жителю того же края Тадзима, от властелина Камакуры пришло указание:
«Дошло до нас, что вассал Тайра по имени Морицуги из Эттю проживает в вашем краю. Арестуйте его и представьте нам!» — гласил приказ.
Митихиро, в доме коего нашел прибежище Морицуги, доводился Асакуре зятем; тесть призвал зятя и стал совещаться, как схватить Морицуги. Решено было изловить его в бане. И вот, предложив ему искупаться, послали туда несколько отборных силачей. Те разом ворвались в баню, набросились на Морицуги, но он всех разбросал, повалил на землю, а когда те пытались подняться, пинал их ногами и снова опрокидывал навзничь. К тому же тело у него было мокрое, скользкое, ухватить его никак не удавалось! Но все же одному не одолеть многих! Сбежалось человек двадцать-тридцать, древками алебард, рукоятями мечей повалили Морицуги на землю, связали и тотчас отправили в Канто. Там усадили его пред властелином Камакуры, и тот соизволил сам его допросить.
— Ты всего лишь один из вассалов Тайра, но связан с ними долголетним кровным родством. Отчего же ты не принял смерть вместе с ними?
— Не успел, потому что Тайра погибли чересчур быстро… Стоит ли запираться, раз судьбе моей ныне пришел конец? Я все время мечтал убить тебя, князь! И надеялся — вдруг удастся?.. С этой целью я со всем тщанием обзавелся мечом с хорошим, надежным лезвием и стрелами со стальным наконечником — все для того, чтобы с тобой покончить!
— Похвальная решимость! Я сохраню тебе жизнь, если будешь служить мне!
— У храброго воина двух господ не бывает. Если ты доверишься такому человеку, как я, Морицуги, непременно потом раскаешься! Прошу о единственной милости — вели поскорее отрубить мне голову!
«Коли так — зарубить!» — последовал приказ, Морицуги вытащили на берег залива Юи и зарубили.
Все до единого восхваляли мужество Морицуги.
Император, царствовавший в те годы, любил только забавы и развлечения, а управление страной целиком доверил своей кормилице, по каковой причине страдания и горе народа стали поистине беспредельны. Такое случалось и в древние времена: У-ван любил фехтование, — и не счесть, сколько раненых появилось среди простого народа, а Чу-ван любил тонкий стан[629], и немало придворных красавиц уморили себя голодом до смерти, ибо низам всегда свойственно подражать вышестоящим… Вот почему люди с сердцем и совестью сокрушались, скорбя о том, что государству нашему угрожает погибель.
