Тут монах подъехал, поспешно соскочил с коня и, с трудом переведя дух, наконец вымолвил:
— Этот молодой господин прощен! Вот письменное указание властелина Камакуры! — И, достав бумагу, протянул ее Ходзё.
Тот развернул, взглянул — в самом деле, письмо гласило:
«Господину Токимасе Ходзё.
Сына князя Корэмори Комацу, вами разысканного, берет в ученики праведный Монгаку. Передайте его святому отцу без всяких сомнений.
Таково было содержание письма, скрепленного княжеской печатью.
Ходзё несколько раз перечел указ. «Прекрасно!» — воскликнул он, и все вассалы его, не говоря уж о братьях Сайтоо, прослезились от радости.
Тем временем подоспел и преподобный Монгаку.
— Я вызволил юного господина! — сказал он, и лицо его поистине сияло от радости. — Князь Ёритомо сказал мне: «Отец сего отрока, князь Корэмори Комацу, возглавлял войско Тайра в самых первых сражениях. Кто бы ни заступался за его сына, пощадить его невозможно!» — но я ответил: «Боги и будды отвернутся от вас, если вы разобьете сердце Монгаку!» — и продолжал на все лады настаивать на своем, однако он все твердил: «Нет, нельзя!» — и с этим отбыл на охоту на равнину Насуно. Я тоже отправился туда, за ним следом, и в конце концов удалось уговорить его пощадить Рокудая и отдать на мое попечение. А вы уж, верно, тревожились, что я так запаздываю с ответом?..
— Когда миновали двадцать дней — срок, о коем мы с вами договорились, — отвечал Ходзё, — я решил, что властелин Камакуры не внял вашей просьбе, но все же взял с собой Рокудая. Какое счастье, что мы вас встретили! Еще немного, и беда была бы непоправимой… — С этими словами он дал братьям Сайтоо двух оседланных коней, из тех, что были в его отряде, и отправил их в столицу и сам тоже проводил Рокудая на далекое расстояние, а прощаясь, сказал: «Я хотел бы еще долго сопровождать вас, но мне нужно доложить властелину Камакуры о множестве важных дел, а посему позвольте здесь распрощаться!» — и повернул обратно, в Камакуру. Поистине у Ходзё было доброе сердце!
Праведный Монгаку тоже поехал с ними, торопился, не слезая с коня ни днем ни ночью. В краю Овари, близ Ацуты, встретили они наступление нового года, а в столицу прибыли в ночь на пятое число первой новогодней луны. На Второй дороге, в местности Инокума, был у Монгаку приют; они заехали туда, немного отдохнули и около полуночи добрались наконец до храма Прозрения. Постучали в ворота, но в ответ не услыхали ни звука, только из расщелины глинобитной ограды выбежал белый щенок, принадлежавший юному господину, и завилял хвостом, радуясь встрече.
— А где же матушка? — спросил у него молодой господин, и трогательно звучали его слова.
Року Сайтоо перелез через стену, открыл ворота и впустил путников. Заметно было, что здесь давно уже никто не живет.
— Мне хотелось сохранить бесполезную жизнь лишь затем, чтобы снова свидеться с дорогими моему сердцу! — всю ночь напролет плакал и горевал Рокудай; и в самом деле, горе его понятно!
С трудом дождавшись рассвета, расспросили они людей, живших поблизости.
— Еще до наступления нового года они сказали, что идут молиться в храм Великого Будды, в Нару. А после нового года, кажется, собирались пойти на богомолье к богине Каннон, в храм Хасэ. С тех пор мы ни разу не видели, чтобы кто-нибудь бывал в их жилище… — сказали люди.
Го Сайтоо поспешил в Хасэ, разыскал там госпожу и кормилицу, и, когда рассказал им обо всем, что случилось, обе женщины не смогли поверить, что это правда. «Нет, это сон! Это сон!» — твердили они. Поспешно возвратились они в храм Прозрения, увидели юного господина, и так велика была их радость, что прежде всяких слов градом хлынули слезы! «Прими постриг! Скорей, скорей!» — говорили они, но праведный Монгаку, жалея мальчика, не стал его постригать. Вскоре он приехал за ним, взял его с собой в храм Такао и, как рассказывают, помогал госпоже в ее скромном существовании.
Велика доброта, велико милосердие богини Каннон, спасающей правых и виноватых! С древних времен немало было примеров ее чудесных благодеяний, но все же сколь благостно и это спасение Рокудая!
Время шло, и постепенно исполнилось господину Рокудаю лет пятнадцать-шестнадцать. День ото дня становился он все прекраснее и лицом, и всей статью. Красота его озаряла все вокруг, как сияние.
— О горе! Если бы все в мире шло, как встарь, он был бы уже военачальником в императорской страже! — говорила, глядя на него, мать, не в силах сдержать свои чувства.
А властелин Камакуры все время с подозрением думал о Рокудае и всякий раз, посылая письма праведному Монгаку, справлялся: «Кстати, как там сын князя Корэмори Комацу? Каково его поведение? Не умышляет ли он смыть позор поражения с семейства Тайра? В прошлом вы сумели провидеть мою судьбу; не читаете ли теперь нечто подобное в лице Рокудая?» — «Рокудай — отпетый трусишка! — отвечал праведный Монгаку. — Будьте совершенно спокойны!»
Но властелин Камакуры никак не хотел успокоиться.
