«…Как он бодр и жизнерадостен! Каким непобедимым оптимизмом веет от него, когда он входит в класс, бойко посматривая по сторонам, улыбаясь своей особенной, неповторимой улыбкой, и на лице его будто написано: «Ничего, брат, не унывай! Жизнь-то куда как хороша!» И действительно, жизнь Феликса идет как по маслу, без забот и треволнений. Да и о чем ему тревожиться и волноваться? О дисциплине? Об успеваемости класса? Но тогда придется подтягивать ребят, затруднять их. А ну как ребята обижаться станут?
У нашего старосты спокойная, безмятежная, «штилевая» душа, он чуткий, отзывчивые, тихий, хороший, он никого не хочет обижать и ни с кем не хочет ссориться. Да и зачем в самом деле портить отношения, когда можно и без этого? Зачем, например, сигнализировать о готовящейся пирушке, бить тревогу и что-то предпринимать? «Я от нее отказался, я чист и свят, а остальное меня «не касаемо» — моя хата с краю, я ничего не знаю!»
Мирно протекает деятельность нашего прекраснодушного старосты. Пожелаем же ему дальнейших успехов на этом благородном поприще!»
На другой день после появления этой заметки в стенгазете к Полине Антоновне пришла мать Феликса, женщина с тонкими чертами лица, серыми властными глазами и властным голосом. Валентина Ивановна часто заходила в школу и, видимо, зорко следила за тем, как учится сын. Полина Антоновна никогда не жаловалась ей на Феликса — учился он хорошо, был внимателен, исполнителен, аккуратен. На замечания же об общественном лице Феликса Валентина Ивановна никогда не обращала внимания. Теперь же она была взволнована, возмущена.
— Полина Антоновна! Где эта самая газета? Что в ней написано? Феликс сегодня всю ночь не спал!
— Валентина Ивановна! Так ведь это же очень хорошо!
— Помилуйте! Что же тут хорошего? Он пошел сегодня в школу с больной головой. Вы, вероятно, заметили, какой он бледный.
— Значит, мальчику не все равно, мальчик переживает общественную критику.
— А зачем нужна такая критика, что ее приходится так переживать? Ребята должны спокойно учиться. Ребята должны жить дружно. Если ребята не дружны, что это за класс? Какой у них может быть коллектив?
— Ну, с этим я не согласна, Валентина Ивановна. По-моему, вы не совсем правильно понимаете дружбу.
— А как же ее понимать? Дружба есть дружба. И газета должка укреплять ее, сплачивать ребят, а у вас она ссорит их!
Вмешательство матери не спасло Феликса. На классном собрании ребята добавили к заметке Бориса немало такого, что заставляло Феликса краснеть и бледнеть. Тут были и сдержанные, хотя и очень суровые замечания: «бесстрастный зритель», «сглаживает углы», «мирится со злом», «на слабых пробует нажимать, а сильных боится», и такие резкие эпитеты, как «каша», «рохля», «кисель на тарелке». Дима Томызин назвал Феликса «тихоструйным», Витя Уваров рассказал, как Феликс освободил кого-то от дежурства, потому что тот не выучил урока и решил подучить на перемене. Вася Трошкин вспомнил, как во время какого-то важного голосования Феликс спрятался под партой.
— Как будто за книгой полез, будто она у него упала, — горячо говорил Вася. — А он ее нарочно локтем столкнул и потом полез за ней, чтобы не голосовать. Я все это сам видел!
А когда Феликс попытался оправдываться, его резко оборвал Игорь Воронов:
— Ты не виляй, не верти хвостом! Ты своей улыбкой весь класс развалил. Какая тебе цена после этого?
Феликсу в конце концов пришлось признать свою вину, и сделал он это очень просто и непосредственно:
— Ну, может, и так, ребята!.. У меня такой характер: сам могу что угодно сделать, а других заставлять не умею. Снимите вы меня с этой работы, не подхожу я к ней, сам вижу!..
Феликса пришлось снять, и вместо него старостой класса выбрали Игоря.
Вот и еще един из вариантов все той же, волновавшей Полину Антоновну темы о неразумной любви.
