Полина Антоновна никак не могла освободиться от того впечатления, которое так неожиданно произвел на нее Саша Прудкин: «Да он совсем как Сухоручко!» Только теперь она стала замечать в нем, вернее — правильно понимать те черты его характера, которые раньше она объясняла или ребячеством, или чем-то еще извинительным и не таким уж страшным. Открытый взгляд и прямота Саши казались ей свидетельством его искренности и честности. А теперь она увидела в них выражение той самой бессовестной дерзости, которая так возмущала ее в Сухоручко. Она только не могла понять, была ли эта черта в нем раньше и она ее не замечала, или развилась позднее под влиянием Сухоручко, с котором Саша сблизился в последнее время.
Полина Антоновна вспоминала теперь, когда и каким образом началось это сближение, и удивлялась: как она в свое время его не заметила? Да, началось оно, пожалуй, с того момента, когда Борис Костров пересел от Сухоручко на другую парту, к Диме Томызину, а она разрешила Саше Прудкину занять место рядом с Сухоручко. Полина Антоновна поняла, что она переоценила устойчивость Саши, поняла и несомненную свою ошибку в том, что, уступив директору, вывела Саше незаслуженную тройку в первой четверти и тем самым еще больше подорвала эту устойчивость: во второй четверти Саша стал работать хуже и еще ближе сошелся с Сухоручко. И первое, что сделала теперь Полина Антоновна, — рассадила их.
Вторым шагом Полины Антоновны была попытка откровенного разговора с Сашей обо всем, что она постепенно узнавала о нем. Но из этой попытки ничего не вышло. Саша смотрел на нее невинными глазами и отрицал все, о чем она его спрашивала: и что Сухоручко рассказывал ему анекдоты и читал свои стихи «про любовь», и что они с Сухоручко ездили куда-то на такси, и что их поздно видели на улице Горького возле кафе «Москва». Потом Саша, не отводя от Полины Антоновны наивных глаз, начал уверять ее, что во всем этом нет ничего особенного, что стихи были хорошие и что «вообще Эдька очень талантливый парень», что ничего нет особенного в том, чтобы прокатиться на такси, посмотреть Москву, или чтобы вечером, как он выразился, «прошвырнуться по Бродвею».
— По какому такому Бродвею?
— Ну, ребята улицу Горького так зовут.
— Какая гадость!
— Так это же в шутку, Полина Антоновна! — с невинной улыбкой успокоил ее Саша. — А насчет кафе — это ребята врут! Это окончательно врут!
Зашла Полина Антоновна к Саше домой, поговорила с его бабушкой. Родители Саши были в длительной командировке, где-то на Крайнем Севере. Сашу они с собой не взяли, оставили его с бабушкой — заканчивать школу. В прошлом году бабушка была довольна внуком, а в этом — чуть не плакала от него.
— Совсем отбился от рук! Не знаю, что делать, — жаловалась она Полине Антоновне. — Вижу, берет какую ни на есть книжку и ложится, простите меня, старую, кверху пузом на диван. «А уроки?» — спрашиваю. «У меня, говорит, сегодня настроения нет». — «Ты ведь двойку получишь!» — «Ну, как-нибудь не получу». Это он-то мне отвечает. А получит двойку — ему опять все равно! «Теперь, говорит, по крайней мере настроение будет отвечать!» А то приходит и докладывает: «Ну вот, а ты говорила! Пять получил!» — «Пять-то ты, может, и получил, а все одно это не учение». Это я ему говорю. Так и воюю с ним!.. Я уж писала туда, своим, да что они из такой дали письмами сделают? Тут нужно… Теперь только нельзя того, что нужно!.. Ну что я с ним без ремня сделаю?
— Ну, знаете! — Полина Антоновна улыбнулась. — О ремне-то уж пора забывать!
— Вот то-то и плохо! Раньше-то ребята как росли? Бога боялись! Городового боялись! Отца боялись! А теперь кого они боятся? А может человек так жить, чтобы никого не бояться?
— Нужно, чтобы он понимал, а не боялся! — ответила Полина Антоновна.
— «Понимал!..» — недоверчиво повторила старуха. — Без страха тоже нельзя… А если он не понимает?
— Добиваться нужно!
— А если не добьешься?
— Значит, еще добиваться нужно!
— Ох, не знаю!.. — вздохнула бабушка. — Не моей старой головы это дело, а что-то тут не так!.. Я по своему лоботрясу смотрю: каждый вечер уходит! «Ты куда»? — спрашиваю. «Я, бабушка, к товарищу!», «У нас, бабушка, кружок!», «У нас, бабушка, собрание!» — «Какое ж это, говорю, учение — одни кружки да собрания? Раньше бывало…» — «Раньше, бабушка, буржуазная школа была, зубрежка да долбежка, а у нас…» Вот так крутит мне голову, махнешь рукой: шут с тобой, живи, как хочешь! Своя уж голова на плечах! Мы-то раньше в эти годы уж в услужении были, а тут вокруг него, как курушка возле глупого цыпленка, кружись!
Полина Антоновна взяла у бабушки адрес родителей Саши и написала им письмо.
Между тем к Полине Антоновне все чаще и чаще поступали тревожные сигналы о Сухоручко — о его второй жизни, которая развивалась вне школы.
