Нет и еще раз нет! Это не мелкий и не частный вопрос. Полина Антоновна видела это хотя бы на примере своего Сухоручко.
Исключение Сухоручко вызвало у нее двоякое чувство. С одной стороны, стало спокойнее — исчез постоянный источник волнений и забот в классе. С другой, в душе, потаенно, появилось ощущение неловкости, точно действительно что-то ею не сделано и недоделано и она в этом публично, во всеуслышание, призналась. Ушел ученик… Конечно, он найдет себе какие-то другие, может быть, лучшие пути жизни, но то, что он ушел от тебя, тревожило душу. И внутренне Полина Антоновна не возражала бы, кажется, даже и против того, чтобы Сухоручко вернулся в класс. Однако настроения эти продолжались недолго. Уже когда директор сдавал документы на Сухоручко в районный отдел народного образования, там встретили его крайне недружелюбно.
— Исключить?
Заведующий роно посмотрел на директора с холодной улыбкой.
— «Не хочет учиться»… — прочитал он выхваченную из папки характеристику. — Как это — «не хочет учиться»? Какое вы имеете основание говорить это? И в конце концов какое право?
Потом раздался звонок из гороно. Там, оказывается, уже воевала Лариса Павловна, доказывая, что исключение ее сына — это месть за ее заявление о непорядках в школе. Опять приехал инспектор, опять копался в журналах, смотрел отметки, допрашивал учителей, опять ходил директор в роно, гороно, в райком партии… И у Полины Антоновны стали назревать другие чувства — возвращение Сухоручко означало теперь победу взглядов, типичных для любителей бумажного благополучия: нет нежелающих, нет неуспевающих — значит не нашли подхода, одним словом, все виноваты, кроме учеников. Нет! Теперь она никак не хотела возвращения Сухоручко!
Но зависело это уже не от нее, и дней через десять директор объявил Полине Антоновне, что Сухоручко придется допустить к занятиям.
— Как же его встречать? — узнав об этом, хмуро спросил Игорь Воронов. — С оркестром или без оркестра?
Такое же впечатление это произвело и на учителей.
— Дело, значит, не в деле, а в отделе! — сострил Владимир Семенович.
А Сергей Ильич, сидя в учительской на широком гостеприимном диване возле большого трюмо и держа между пальцами дымящуюся папиросу, тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил:
— И как это у вас иногда получается? Сидит где-то на вышке человек… Ему бы оттуда войсками двигать, бои вести, а он, как Лутоня из сказки, и понимать мало понимает, и нет у него ни собственной мысли, ни страсти, ни вдохновения. Сидит этакий начальник, шумит, гремит, глядя по темпераменту, произносит речи с самыми правильными, самыми проверенными формулировками, а присмотритесь — коллежский регистратор. Сидит и регистрирует, что делается в жизни, и подбирает фактики, чем можно козырнуть при отчете вышестоящему начальству, о чем умолчать, как лучше навести тень на ясный день. И ни до чего ему нет дела, лишь бы только было все ровно и гладко, лишь бы он, Лутоня, был на хорошем счету у начальства и не пошатнулось бы под ним кресло в кабинете за клеенчатой дверью, охраняемой вышколенной секретаршей… А какая это страшная сила: слепая исполнительность, за которой скрывается бесстрастие, холод души и трусость мысли, если человек не делу, не народу служит, а выслуживается! А если еще к этому прибавится нечестность, то и совсем грустно!.. Кругом бурлит море жизни, бьют волны, а он сидит, как монумент на скале, и даже не содрогается!..
Никто не ответил на этот монолог, да Сергей Ильич вряд ли и ждал какого-либо ответа: он в раздумье сидел на диване, опершись локтями на широко расставленные колени, и забытая папироса уже не дымилась.
Так всегда: сначала, как в тумане, неясные контуры будущей жизни, — не вдруг запоминаются фамилии, не сразу проясняются характеры и завязываются узлы человеческих отношений. Потом эти узлы стягиваются все туже и крепче, один за другим возникают вопросы и, переплетаясь между собою, создают ту сложную, часто путаную, но всегда интересную картину жизни класса, в которой нелегко разобраться, если не жить ею и в ней. И вот уже она, эта жизнь, становится частью твоей жизни, и судьба того или иного ученика становится предметом твоих дум, забот и радостей.
Так Полина Антоновна думала теперь не только о Сухоручко или Васе Трошкине, но и о Феликсе, о Вале Баталине, о Борисе Кострове и о каждом из своих тридцати трех бывших «воробышков», ставших уже молодыми людьми. Каждый из них был своего рода проблемой.
Одной из таких «проблем» был Рубин.
