Полина Антоновна договорилась с активом класса, потом этот вопрос обсудили на комсомольском собрании и решили: Сухоручко встретить без «оркестра», но встретить как старого товарища и поговорить с ним откровенно, как следует. Так и сделали. Сухоручко дал слово исправиться, ему дали слово помочь.
Против помощи возражал только Игорь Воронов.
— Помогать нужно тем, кто не понимает, кто хочет, а не может. А если человек не хочет, зачем его баловать и у других время отнимать? Его, наоборот, загрузить нужно, пусть докажет, что осознал.
С Игорем соглашались; но всем ясно было, что сейчас, в конце года, когда у Сухоручко назревают три годовых двойки, без помощи ему не обойтись.
Так и решили: общественную работу Сухоручко дать небольшую — выпуск двухнедельного бюллетеня «События в Корее», а для помощи в учебе прикрепить к нему Витю Уварова — по химии, Феликса Крылова — по физике и Валю Баталина — по математике. От помощи по английскому Сухоручко отказался, обещав все догнать самостоятельно.
У Вити и Феликса дела пошли как будто бы хорошо, но у Вали с его подопечным скоро начались осложнения. Сухоручко всегда относился к Академику слегка иронически, с усмешечкой и теперь не мог сразу отказаться от удовольствия называть его по старой памяти «манюней». Валю это обижало, но он держал себя в руках и старательно разъяснял то, что считал нужным и важным. Но чем больше он старался, тем больше злило его легкомыслие Сухоручко — он ведет логическую нить, а тот пренебрежительно машет рукой: «А ну ее к аллаху! Ты скорей!» А как можно скорей, когда все до конца не продумано.
— Он просто не умеет думать! — говорит Валя Борису. — Или не хочет! Конечно, не хочет.
Вот Валя искоса наблюдает за Сухоручко на уроке литературы. В результате появляется новая заметка.
На парте перед скучающим Сухоручко лежит грязная и мятая тетрадка. На обложке ее надпись: «Тетрадь ни по чему». Надпись окаймлена какими-то каракулями и неизвестно что означающим словом «безжалостный».
Сухоручко ужасно скучно. Выражение у него такое, точно он смотрит неинтересную картину в кино. Он зевает, тупо глядит перед собой, пропуская сквозь уши далекие и туманные фразы учителя литературы. Затем он лениво раскрывает тетрадь, и на ней появляется голова с усами и бородой, в турецкой феске. Под головой подпись: «Симеонов-Пищик». Дальше авторучкой новейшего образца пишется текст: «Чехов — новатор. Он перенес действие с внешней обстановки на внутренний, психологический мир героев».
Затем идут грязные, исчерченные страницы, заполненные усатыми и бородатыми рожами, — наверное, тоже Симеоновы-Пищики.
На одной из страниц красуется заголовок: «Горький о Чехове», а под ним и над ним летят самолеты новейших конструкций, очевидно самого Сухоручко. Между самолетами затерялись фразы:
«Самым большим злом он считал порядок, существующий в России, но не знал, как его изменить. Самым страшным злом в людях считал, что люди мало работают…»
«Громадное воспитательное значение произведений Чехова…»
«…Чехов — великий…» и т. д.
И скучно Сухоручко, и грустно, и ужасно хочется спать. Как ему все надоело!
А на улице весна, и отзвенела капель, и набухают почки, и так ослепительно светит солнце, и никак не хочется сидеть здесь, в душном классе, и слушать что-то о Чехове!»
Эта заметка вызвала большие споры в редколлегии.
— Очень хорошо! З-замечательно! — сказал Витя Уваров. — Но стоит ли?.. Мы его так много били, а теперь… Может, подождем?
