— Ну как живой! — Громче всех смеется его мама, и все находят, что мальчик талантлив, умен и ему предстоит большое будущее.
Родители тоже верят в это будущее, стараются обеспечить его. Они покупают своему мальчику пианино, они водят его в театры, в мягком вагоне везут в Ленинград, на Кавказ, в Крым, на Рижское взморье. Из окна каюты «люкс» он лениво поглядывает на проплывающие мимо Жигули. С палубы белоснежного теплохода ленивым глазом окидывает берега Черного моря. Но почему-то ничего не откладывается у мальчика в душе — на пианино он бренчит только фокстроты, из театров больше всего любит театр оперетты. Пушкина лучше всего знает по каким-то пошловатым анекдотам, да и ко всему он относится с поразительной легкостью и верхоглядством.
Так же относится он к школе, в которой видит скорее клуб, чем учебное заведение, — там можно встретиться с товарищами, побалагурить, попаясничать и показать себя. Трудиться он не привык, серьезных интересов у него нет, и учение для него — мука.
Так проходят годы — в бесконечных спорах со школами, в вечных жалобах матери на учителей, в требованиях матери к отцу — вмешаться и сказать свое слово, «как нужно, по-мужски». Отец не раз пытался вникнуть во все это, но видел полную невозможность понять и разобраться. Росло сознание того, что сын получается неудачный и вместо радости приносит горе. Наконец это, последнее: подделка справки, педсовет, потайная тетрадь. Откуда это?..
А потом к Полине Антоновне приходит мать. Лариса Павловна совсем не та, какой ее привыкла видеть Полина Антоновна в последнее время. У нее бледное лицо, растерянные глаза — и нет следа готовности к бою! Наоборот, не успев произнести и двух слов, она разрыдалась и, только выплакавшись, смогла рассказать о том, что привело ее в школу.
— У Эдика в эти дни совсем испортились отношения с отцом… Отец перестал давать ему деньги. А у него… я не знаю… он говорил, что у него долги. Но я ему тоже денег не дала. И тогда, вы представляете… Полина Антоновна! Милая! Ведь вы предупреждали меня!
— Ну что?.. Что произошло? — нетерпеливо спросила Полина Антоновна.
— Вы представляете, — продолжала Лариса Павловна, — лежу ночью, лежу и думаю… О нем же, об Эдике, думаю: как это действительно все у нас получается? Только было стала засыпать, вдруг слышу — дверь из его комнаты скрипнула. Вижу — идет, тихо, на цыпочках. А у меня напротив постели висит моя сумочка, с деньгами. Вижу, он подходит к ней… тянется… И мне так страшно стало! Так жутко стало! Полина Антоновна!..
— Ну-ну!.. И что же дальше? — спросила Полина Антоновна.
— Я не могла… Я… я заворочалась, и он отдернул руку, ушел. Но ведь я же видела!.. Это было вчера. Сегодня я не могла ему смотреть в глаза. Я не сказала об этом ему, не оказала отцу. Но это так тяжело держать на сердце! Простите, я к вам пришла! Я так была не права…
— Я понимаю! Это должно быть очень тяжело! — проговорила Полина Антоновна, потрясенная тем, что услышала. — Но… отцу об этом нужно сказать. Нельзя так: отец — одно, мать — другое, скрывать друг от друга что-то, таить, — так нельзя. Вы должны все выяснить, обо всем договориться между собою и по отношению к сыну взять единую линию.
На другой день Сухоручко не явился в школу, но зато снова пришла Лариса Павловна.
— Полина Антоновна! Дома у нас… Я рассказала обо всем отцу, так он… Я не знаю, с ним чуть удар не случился! Полина Антоновна!.. — Лариса Павловна заглядывала ей в глаза. — Мы Эдика выправим?
— Почему же не выправить? Если вместе возьмемся, выправим!
— Да ведь последняя четверть, у него опять двойки. Я боюсь, он не перейдет. А мне хочется… мне очень хочется, чтобы он кончил с вами.
— Тут дело не во мне, в коллективе, — поправила ее Полина Антоновна. — И здесь вы правы. Но это целиком зависит от него… Только нужно взять себя за волосы и вытянуть самого себя из болота. Без этого ничего не получится! И никаких курортов, никаких репетиторов. Пусть сам себя вытягивает. Все лето проработает, но сам!
— Хорошо, Полина Антоновна! Я сама никуда не поеду. Я над ним, как курушка, буду сидеть! И от Додика я его оторву! Это все оттуда идет!.. Не позволю больше! Не дам!
— Ну, хорошо! Давно бы так-то, — протянула Полина Антоновна.
Это давало ей новую и неожиданную надежду в решении той сложнейшей задачи, которая перед ней встала: вновь ввести в коллектив ученика, исключенного педагогическим советом и восстановленного в нарушение воли совета, — ввести и к тому же без твердой уверенности в том, как и каким войдет он теперь в коллектив.
Об этих сомнениях своих она сказала в свое время директору, когда получила его распоряжение о возвращении Сухоручко.
— Я не могу принять его так, точно ничего не было и ничего не произошло. Я перед ним поставлю условие… Ну, если не условие, то требование. Иначе я не согласна!
