— На что-то наскочил! — через силу ответил Борис и, опираясь на плечо товарища, выбрался из крапивы.
— Зачем тебя шут в крапиву-то понес? — спросил кто-то из собравшихся вокруг ребят.
— Зачем, зачем! — оборвал его другой. — Нашел когда разговаривать! Видишь — кровь!.. А ну, садись, давай посмотрю!
В подошве у Бориса оказалась большая зеленая стекляшка — осколок разбитой бутылки. Ребята вынули ее, кое-как перевязали ногу и привели Бориса домой. Мать разохалась, расплакалась, дядя Максим взял в колхозе лошадь, повез Бориса в амбулаторию.
Доктор сделал ему противостолбнячный укол, потом долго копался в ране, выискивая осколки стекла, которые там могли остаться. Было очень больно, но Борис терпел. Еще по пути в больницу Борис вспомнил Павку Корчагина, его выдержку, его несокрушимую волю и решил во что бы то ни стало вынести все без единого стона. Это было очень трудно. Бывали моменты, когда зонд врача шарил, казалось, не в ране, а в самом сердце Бориса, но он сжимал зубы и терпел.
Пришлось Борису лечь в постель. По нескольку раз в день к нему заходили ребята, рассказывали о происшествиях в своей ребячьей жизни. Из семейных разговоров он узнавал о колхозных делах, из газет, которые он с жадностью прочитывал, — о корейских событиях, волновавших весь мир. И все-таки было очень скучно и обидно валяться дома, когда светило солнце, когда мимо окон проходили люди, о чем-то говоря между собою, перекликаясь, когда с грохотом проносилась по улице груженная лесом колхозная машина.
И вот тогда случилось то, чего Борис никак не ожидал: к нему пришла Ира Векшина и принесла букет полевых цветов — лютики, колокольчики, ромашки и какие-то еще розовые, красные, названия которых он не помнил. Борис смутился, не знал, куда положить букет, что сказать Ире, А она тоже никак не решалась взглянуть на него прямо и просто и сначала не знала, о чем говорить. Но смущение скоро прошло, и оказалось, что Ира совсем не такая уж гордая и молчаливая, какой казалась вначале. Она, смеясь, опросила Бориса, отстегал ли его в конце концов дядя Максим вожжами, или нет?
— Вожжей не нашел! — улыбаясь, в тон ей ответил Борис.
— Напрасно! — сказала Ира. — Тогда, может, и в крапиву бы прыгать не пришлось!.. Впрочем, мальчишкам вечно не сидится на месте!
Но с этими осуждающими словами совершенно не вязалось выражение ее глаз: прослышав от Любашки о происшествии, она рассматривала Бориса с явным интересом.
Борису, наоборот, не хотелось говорить на эту тему, и он спросил об опытах, которые Ира производила со смородиной. Она охотно рассказала о них, но оказалось, что опытов, по сути дела, никаких не было. Просто учительница биологии достала для их школы куст какой-то удивительной смородины, с очень крупными и сладкими ягодами, и Ира с Любой решили размножить его посредством черенкования. В мечтах им с Любашкой уже виделась эта необыкновенная смородина в колхозных садах и на приусадебных участках колхозников. И вдруг из пятнадцати черенков шесть стали почему-то плохо себя вести. Отсюда — волнения, беспокойство, хлопоты с плохо приживающимися кустами: и полив, и защита черенков в жаркие дни от, прямых солнечных лучей, и мульчирование, и споры о том, что нужно сделать, чтобы ускорить образование корневой системы. Все выглядело очень просто. Но Борис ничем не выдал своего разочарования и дал Ире слово, что, когда выздоровеет, обязательно сходит с нею на пришкольный участок и посмотрит на знаменитую смородину.
Однако болезнь затянулась. Борис за это время много читал из того, что нужно было прочесть для девятого класса. Но и во время чтения и посещения друзьями и разговоров с мамой, Светланкой у него все время жила затаенная мысль: придет ли сегодня Ира? Ира приходила. Борис лежал и не знал, куда девать глаза, как скрыть свою радость. Ему было и радостно и неловко. И почему так получилось?.. К девчонкам Борис до сих пор относился с намеренным, даже подчеркнутым пренебрежением. Он слышал разговоры ребят о них, видел заигрыванья и девочек с мальчиками, но себя он всегда считал выше этого. Так же он относился сначала и к Ире. А потом что-то вдруг произошло, и она оказалась неожиданно милой и хорошей, и ее присутствие стало почему-то волновать его.
Когда Борис выздоровел, он попытался как-то раз зайти за ней вечером, — хотел позвать ее прогуляться, посидеть на Беседе. Он не знал, как это сделать, но, во всяком случае, хотел сделать это тайно, чтобы никто из домашних Иры не видел, чтобы не смеялись, чтобы не было ей неприятностей, чтобы… кто знает, что может еще прийти в голову мальчику, ощутившему вдруг непонятное беспокойство сердца?.. Однако, когда он вечером подходил к дому Иры, ему сделалось так страшно, что он быстро свернул в ближайший проулок и бросился бежать.
…Все прошло, все кончилось. Едва только в конце августа Борис приехал домой, в Москву, встретил своих ребят, побывал в школе, как все, что томило его и тревожило, сразу исчезло, как мираж, как наваждение. И Борис сам не мог понять, что с ним было: так, точно приснилось что-то светлое, радостное и беспокойное.
