Вспоминалась школа. Первый раз на отдыхе, в каникулы, Борису вспоминалась школа. Обычно как было? Кончил — из головы вон! А теперь вспомнилась!..
И прежде всего всплыл в памяти последний разговор с директором.
«Труд и воля!.. Воля… Есть у меня воля или нет?»
Борису хотелось основательно в этом разобраться, но он скоро убедился, что это совсем не так просто сделать. С одной стороны, вспоминались поступки, в которых никак нельзя было не видеть проявления его воли и настойчивости, и, откровенно говоря, где-то глубоко внутри себя он был уверен, что воля у него есть, и ему никак не хотелось в этом разуверяться. Но, с другой стороны, разве не было случаев, которые говорили о совершенно обратном? Какие?.. Да разные! Сколько угодно! И если тоже говорить чистосердечно, Борис никак не решался назвать себя ни настойчивым, ни волевым человеком — таким, как Рубин, или, например, Игорь Воронов.
Нет! Нужно многое и многое менять в себе!
Так текли, еще не оторвавшиеся от школы, мысли Бориса, и, задумавшись, он едва не прозевал, как село солнце, — вот уж только один его маленький краешек искоркой светился за дальним лесом!. Потом исчезла и искорка, но небо долго еще продолжало гореть яркими, холодными закатными красками, отражаясь в зеркальной глади реки.
Неподалеку прошли две девочки, босиком, в легеньких ситцевых платьицах. Не замечая сидевшего на траве Бориса, они говорили о какой-то смородине, которая плохо приживается, о мульчировании, о корневой системе. Одна из них говорила горячо, размахивая руками, другая, наоборот, делала редкие, короткие замечания, на которые ее подруга отвечала новым потоком слов. Говорливая была Любашка, дочь Максима Петровича, а другая, Ира Векшина, жила от них дома через два. Борис не обратил на них внимания, не окликнул и остался сидеть на своем месте, продолжая смотреть вдаль.
— Что, брат? Смотришь? — раздалось вдруг за спиной у Бориса.
Он оглянулся и увидел дядю Максима, возвращающегося с работы.
— Смотрю! — ответил Борис.
— Наши места знаменитые! — сказал дядя Максим, присаживаясь рядом и тоже устремляя взор в раскинувшиеся перед ним дали. — А погоди-ка, приедешь вот, через год-два, тут вместо лугов вода будет.
— Вода? — переспросил Борис. — Почему вода?
— А как же?.. Видишь, вон огоньки загораются? Станцию начинают строить. Да тут, если запрудить… тут синь-море получится!
Борис посмотрел налево, куда указал дядя Максим. За излучиной реки он разглядел цепочку электрических огней, еле видимых в ранних сумерках.
— Наш Волго-Дон! — сказал дядя Максим.
— Почему Волго-Дон?
— Так женщины наши прозвали, колхозницы.
Они посидели еще, побеседовали и пошли ужинать.
А на другой день началась обычная летняя жизнь. Быстро подобралась компания, и Борис с ребятами исчезал из дому на целые дни. Они глушили лягушек в болоте, ловили рыбу, купались, играли в футбол, ходили на стройку электростанции, сами строили запруду на ручье под Беседой и, смастерив маленькие водяные колеса, заставляли их вертеться под напором воды, — одним словом, занимались тысячами ребячьих дел, которые потом никак невозможно было ни вспомнить, ни перечислить. Принимал Борис участие и в колхозных работах — учился косить, убирал сено, ездил в ночное. Но раз появившаяся мысль не забывалась. Она неожиданно вспыхивала то нынче, то завтра, то по одному поводу, то по другому: «Есть ли у меня воля?»
Вот во время купанья ребята решили плыть на тот берег. Река широкая, и на тот берег Борис еще не плавал. Но как отстать и как одному сидеть здесь, на этом берегу, когда вся ватага друзей уже пустилась вплавь?
Борис тоже поплыл. Вода прохладными струями омывала его тело, впереди и сбоку виднелись мокрые головы, загорелые плечи, руки, и трудно было сказать, отчего пробежал перед глазами капризный бурунчик — от быстрого течения или от движения ребячьих тел.
Реку Борис переплыл, но устал. Когда он подплывал, на берегу, в кустах, уже сидели голые ребята и подсмеивались над теми, кто еще барахтался в воде. Течением Бориса отнесло немного ниже этой группы ребят, но он, выйдя на берег, перебежал к ней и тоже уселся в кустах, поджидая отставших.
Пока все подтянулись, первые, более сильные, уже передохнули и начали собираться в обратный путь. Борис не прочь был бы еще посидеть и отдохнуть, но как можно опять отстать от ребят? Он вскочил и в числе первых бросился в воду. До середины реки плыл уверенно, саженками, отфыркиваясь и встряхивая головой. Но потом он почувствовал, что начинает уставать. Тяжелее стало дышать, и руки уже на так легко было выбрасывать из воды. Борис перешел на простой детский стиль — поплыл, как ребята говорили, «по-собачьи», — так было спокойнее. Но быстрота движения уменьшилась, и Борис видел, что его относит течением от остальных ребят. Он хотел попробовать лечь на спину и отдохнуть, но на спине он плавал плохо и боялся, что вместо отдыха еще больше устанет.
