Борис долго не мог понять причины этого, но однажды за обедом рассмотрел, что тонкий, чуть с горбинкой нос дяди немного свернут в сторону.
— Дядя Петя! А у вас нос-то кривой!
Мать ахнула, но дядя Петя не смутился и в обычной своей шутливой манере ответил:
— А ты только сейчас заметил? Э-эх ты, дядя Боря! Это мне Степка-дружок на всю жизнь память оставил.
— Подрались? — заинтересованно спросил Борис.
— Добро б подрались! А то — чижиком!
— Каким чижиком?
— А ты не знаешь, как в чижика играть?
— А-а! Знаю! — догадался Борис. — Так как же он? Чижиком! Даже чудно!
— А чудного на свете, дядя Боря, хоть отбавляй!.. Я сначала-то и не почувствовал, как он мне в нос этим самым чижиком заехал и нос набок своротил. Только вижу — Степка мой побледнел и тянется к моему носу. «Постой, Костров! Дай-ка я тебе поправлю!» Прихожу вечером домой, мать спрашивает: «Что у тебя с носом?» — «Да так, говорю. Ударился». И лег. За ночь у меня его раздуло, мать лечить принялась: и припарки разные и мать-мачеху прикладывала, а нос поболел-поболел да так вот и присох. А мне что? Еще лучше!
— Чем же это лучше-то? — усомнился Борис.
— Как чем? У всех носы прямые, а у меня кривой!
Много интересных, чудных и необыкновенных историй рассказывал дядя Петя, и хотя трудно было иногда разобрать, что случилось в действительности, что он прибавил от себя, Борис слушал эти истории с разинутым ртом.
Вот за все это и полюбился ему веселый человек и запомнился на многие годы. И потому, когда была получена от него телеграмма, Борис решительно отказался ехать в деревню, не повидавшись с дядей. Он поехал с отцом встречать дядю Петю на вокзал и первый увидел в окне вагона энергичное лицо с чуть свернутым набок красивым носом. Зато дядя его не сразу узнал, а узнав, крикнул:
— Дядя Боря!.. Ты? Ах, шут бы тебя побрал! Так ты скоро выше отца вырастешь!.. А ну, давай: кто кого? — и тут же, на перроне, начал возню с ним.
— Ну, куда теперь? — спросил Федор Петрович своего шумливого брата, когда они приехали домой.
— Отгадай! — задорно ответил тот, вытирая после умывания свою крепкую, коричневую от загара шею.
— Буду я твои загадки отгадывать! — добродушно проворчал было Федор Петрович, а потом вдруг встрепенулся. — Неужто туда?
— Туда, Федюха! Туда! — И дядя Петя облапил своего брата, пробуя на нем свою неистощимую силу.
— Да ну тебя, шальной! Да ну! — отбивался Федор Петрович. — Лучше скажи: куда?
— На свадьбу, братуха, на бракосочетание! Волгу с Доном женить!
— Вот это да! — не то с завистью, не то с радостью сказал Федор Петрович. — А, впрочем, мы тоже не лыком шиты, мы тоже для этого дела заказ получили. Мощные насосы для земснарядов будем лить.
— До́бре! А кто теперь на это дело не работает? Как в деревне, бывало, скажут — всем миром строим! А хорошо, брат, в деревне говаривали! А?
Весть о том, что дядя Петя едет на Волго-Дон, взволновала Бориса, и он с завистью смотрел на этого кипучего, непоседливого человека, уж который раз переезжающего с одного в другой конец страны.
— Ну, а ты как? — спросил его дядя Петя.
— Учусь.
— Тоже добре! Это в твоем положении — первое дело. А как учишься-то?
— Ничего.
— Ничего не учишь, значит?
— Да ну вас, дядя Петя! — отмахнулся Борис.
— А-а!.. Ну, значит, ни шатко ни валко, ни плохо ни хорошо — так, что ли? Ну, это уж никуда не годится, дядя Боря!
На этот раз дядя Петя задержался в Москве недолго. Оформив документы, он быстро собрался и уже через несколько дней уехал на Волго-Дон. Борис проводил его на вокзал, а на другой день и сам отправился к другому своему дяде, в деревню.
И вот он сидит на Беседе и смотрит, как садится солнце.
Село, в котором жил дядя Максим, старший брат Федора Петровича, стояло на высоком и крутом берегу большой реки. Самое высокое, открытое место этого берега, возле старого монастыря — теперь там МТС — и бывшего помещичьего дома — теперь там школа, — называлось Беседой. Отсюда открывались широченные просторы — заливные луга, далекие леса и перелески. Здесь хотелось сидеть, смотреть и неторопливо беседовать.
Под Беседой, из ее крутых склонов, из земных глубин, торчала большая, седая от лишайников каменная глыба, похожая на зуб, а из-под нее бил холодный, гремучий родник, вечным говором своим заполнявший тихие летние вечера. Очевидно, из-за него первые поселенцы здешних мест и назвали свое село Гремячевым.
Борис и раньше любил Беседу, — здесь он играл с соседскими ребятишками: забирались на вершину каменного зуба и бросали с него камни, сбегали вниз и снова наперегонки взбегали вверх по крутым склонам обрыва. В этот приезд, в этот первый вечер, он почему-то с особенной силой почувствовал широту открывающихся перед ним просторов, всю их необъятность, красоту, глубокую их задушевность.
Цвели за рекой луга, синели леса, и ветер, прилетавший оттуда, приносил чудесные запахи. Небо — спокойное, чистое, без единого облачка — опрокинулось над всем этим простором, как большая голубая чаша, и только на западе, куда уже склонилось солнце, оно загоралось легким золотисто-розоватым светом.
Хотелось сидеть и думать.
