И тогда Борису вдруг представилась глубина реки. Это получилось невольно, само собой, но он очень ярко представил себе толщу воды, которая была под ним и которая с ощутимой теперь силой все больше и больше тянула его в сторону.
У Бориса захолонуло сердце, и ему стало страшно. Но потом откуда-то изнутри в нем поднялось другое чувство, словно сильная и упругая волна.
«Спокойно, Борис Федорович! Не волнуйтесь!» — сказал он себе.
Упругая волна дошла до сердца — и сердце успокоилось, стало биться уверенней.
«Прежде всего — дыхание. Регулировать дыхание!» — вспомнил Борис многократные напоминания Александра Михайловича, преподавателя физкультуры.
Борис стал следить за дыханием, старался дышать глубже, ровнее и не думать о глубине. Он плыл теперь один, в стороне от остальных ребят. Большинство из них уже сидели на берегу и что-то кричали и махали ему руками. Но он ничего не слышал и слышать сейчас не хотел. Он знал, что все зависит от него, от его выдержки, от того, как он будет владеть собой. Собрав все свои силы, он плыл и плыл, наметив себе куст, к которому должен пристать.
Когда Борис вышел на берег, к нему уже бежали ребята.
— Ты что?
— А что? Ничего!.. Все в порядке, — стараясь ничем не выдать пережитое им, ответил Борис.
— А мы уж было испугались!
— Надо бы! — пренебрежительно усмехнулся Борис.
А еще через день к Ольге Климовне прибежала Ира Векшина.
— Тетя Оля! Ваш Борька на зубу повис!
— На каком на зубу? — всполошилась Ольга Климовна.
— Ну, на зубу! На камне!
Ольга Климовна побежала к каменной глыбе, торчащей узкой высокой стеной над гремучим источником, и увидела картину, от которой у нее замерло сердце.
На самой середине зуба голубела знакомая майка, а сам Борис, уцепившись руками за невидимый снизу выступ скалы, казалось, висел на почти отвесной ее стене.
— Борька! — крикнула Ольга Климовна.
— Тихо, Климовна! Не кричи! — остановил ее оказавшийся тут же дядя Максим. — Испугаешь!..
Ольга Климовна послушалась и молча, с замиранием сердца, вместе с дядей Максимом и собравшейся, тоже притихшей, толпой ребятишек следила, как передвигается по серой стене голубое пятно. Борис спускался, осторожно нащупывая ногами; незаметные, казалось, выступы, ловко перехватываясь руками с одного камня на другой.
— Господи! Свалится! — не удержавшись, прошептала Ольга Климовна.
— Ничего, мать! Не расстраивайся! Он — цепкий!..
Борис действительно цепко держался и медленно, осторожно спускался вниз.
— Вот как он тут пройдет? — как бы про себя проговорил дядя Максим, когда Борис приблизился к тому месту, ниже которого скала казалась совершенно отвесной.
Но Борис и здесь нашел выступы и благополучно спустился вниз.
— А ну, пойдем! — потеряв вдруг свое показное спокойствие, закричал дядя Максим и схватил его за руку. — Пойдем, я тебя вожжами отстегаю!
— За что ж вожжами-то? Дядя Максим! — Борис, улыбаясь, скосил на него глаза.
Голубая майка его была изорвана, руки исцарапаны и заметно дрожали. Но Борис старался держаться спокойно, поглядывая на окружающих его ребят, среди которых он заметил и Иру Векшину.
Ира Векшина дружила с Любашкой, дочерью Максима Петровича. На школьном участке они занимались опытами со смородиной, и каждое утро и каждый вечер то Любашка бежала к Ире, то Ира заходила к Любашке, и они вместе отправлялись к своей смородине. Любашка Борису не нравилась — она была болтливая, приставучая, порывистая, и потому к ее опытам Борис относился недоверчиво. Ира, наоборот, была очень сдержанная, молчаливая, ее большие серые глаза спокойно и внимательно смотрели на мир, в том числе и на него, Бориса. «А что ты из себя представляешь?» — казалось, спрашивал ее взгляд. И это почему-то злило его. Он думал, что она очень гордится тем, что производит какие-то там опыты, и поэтому считал нужным подчеркнуто пренебрежительно относиться и к ней и к ее смородине.
И Борису было особенно неприятно, что Ира торчит здесь без толку, глазеет и слушает, как дядя Максим собирается отстегать его вожжами.
…В МТС привезли новый самоходный комбайн, и ребята немедленно побежали смотреть его. Осмотрев и поговорив с механиком, они решили заодно обследовать и старую монастырскую стену, возле которой нашел свое временное пристанище комбайн. С монастырской стены они пробрались на крышу склада. А с крыши самый прямой и естественный путь на землю — прыгать.
Борис и тут не отстал от ребят: прыгать так прыгать — и раз, и два, и три! Первый раз все прошло хорошо, второй — тоже, а потом Борису показалось мало: ну, какой, в самом деле, интерес прыгать, когда уже знаешь, что тут ничего трудного нет? Другое дело прыгнуть, например, в густые заросли крапивы, которая растет возле склада, — это да! Прыгнуть в нее, стерпеть боль, ожог и не подать виду — этим можно щегольнуть!
Недолго думая, Борис спрыгнул в крапиву и вскрикнул. Острая боль, как огненная искра, пронзила левую ступню и отозвалась во всей ноге. Кое-как поднявшись, он стоял на правой ноге — ступить на левую не было никакой возможности.
— Борь, ты что? — спросил, подбежав к нему, один из товарищей.
