А когда Сухоручко пришел домой, настроение его совсем изменилось. Мать сообщила, что звонил Додик и велел ему позвонить. Додик, его двоюродный брат, был сыном известного кинорежиссера. С ним Эдик познакомил Аллочку, свою новую знакомую по Рижскому взморью, и они часто проводили время вместе. Сейчас Сухоручко почему-то медлил, не звонил, и мать ему напомнила:
— А ты забыл о Додике? Он сказал, что ему обязательно нужно с тобой поговорить. Что-то, очевидно, важное!
Важным оказалось сообщение о том, что отец Додика возвратился из заграничной командировки и привез новые пластинки.
— Пластинки, — как ты говоришь, классика! Приходи слушать. Можешь пригласить свою девушку-факел. Потанцуем!
Может быть, Сухоручко на этот раз и отказался бы. Но… разве можно было устоять против возможности провести вечер с Аллочкой?..
Доклад об общественной активности советского человека взялся сделать Витя Уваров, Подготовил он его быстро и сделал хорошо. Он четко и ясно разграничил понятия пассивности и активности, обрисовал роль этих двух начал в истории русского народа, упомянул об обломовщине и противопоставил ей героическую активность тех, кто через революцию привел нашу страну к новой жизни, чуждой обломовщине и застою. Затем он говорил о советской жизни, ее размахе, бурных темпах, отметил роль партии как вдохновителя и руководителя народа и закончил тем, что советская молодежь, комсомольцы должны учиться у партии, должны готовиться к тому, чтобы стать активными и сознательными строителями коммунизма.
Все, казалось, было хорошо. Но обсуждение вопроса приняло неожиданный для Вити оборот. Ребята почти не стали судить о докладе, но зато все говорили о Вите — доклад он сделал хороший, а сам работает плохо: начался год, нужно выпустить классную стенгазету, а он дожидается, как видно, октябрьских праздников.
Полина Антоновна была довольна таким оборотом дела и, в свою очередь, отметила еще один недостаток доклада: Витя ограничился общей постановкой вопроса, не увязал доклад со школьной жизнью, с практической работой класса.
— А между тем это очень важно, — сказала Полина Антоновна. — Важно было бы показать, как в классе, на своих обычных, будничных делах мальчики могут воспитывать те черты, которые потом им нужны будут в жизни. Взять хотя бы газету, о которой говорят Вите товарищи. Я могла бы привести вам десятки примеров, когда газета сыграла громадную роль в жизни отдельных учеников. И очень жаль, конечно, что у нас она находится в таком чахлом состоянии!
Борис слушал это так, как в последнее время старался слушать все, что говорилось в классе: с открытой и доверчивой душой, готовый принять все и откликнуться на все, в чем можно помочь и за что можно взяться — немедленно и засучив рукава.
И так же немедленно, по горячим следам, он решил теперь написать заметку о том, что ему прежде всего пришло на ум — о Сухоручко.
Продолжая сидеть с ним на одной парте, Борис упорно старался «вырабатывать волю» — не разговаривать во время уроков со своим болтливым соседом и не отвечать ни на какие его вопросы. Не всегда это, конечно, удавалось, но в общем Борис старался. Он все больше, все внимательней присматривался к Сухоручко, и у него невольно возникал вопрос: а зачем тот ходит в школу? Борис так и спросил его однажды в полушутливой форме, и Сухоручко в тон ему ответил:
— А это по закону стадийного развития, Боря. Бабочке полагается столько-то дней пробыть куколкой, чтобы потом прогрызть свой кокон и улететь, «играя в небе голубом».
— Да, но куколка хоть сидит тихо!
— На то она и куколка! — отшутился Сухоручко. — А знаешь, Боря, ты становишься скучным человеком. И вообще, Боря, ты не расстраивайся и не старайся меня агитировать. Я плохой! Ты запиши меня сразу в плохие и успокойся.
Но успокаиваться Борис не хотел. Он видел, что Сухоручко успел уже нахватать двоек и — хоть бы что! — все такой же веселый, такой же-развязный и беспечный.
Ходил он теперь уже не в кожаной ярко-желтого цвета курточке с десятком «молний», как в прошлом году, а в хорошем костюме — в модном длинном пиджаке, с зеленым галстуком, в полуботинках на толстой каучуковой подошве. Из бокового карманчика пиджака, рядом с ручкой-самопиской, торчала розовая расческа в футляре. Раздевшись, он теперь долго стоял в вестибюле перед зеркалом, расчесывал волосы. Учебники в школу он брал редко, а тетради носил без портфеля, засунув их за борт широкого в плечах темно-синего велюрового пальто на шелковой подкладке. На уроках, когда учителя не проявляли достаточной строгости и требовательности, особенно на уроках география, психологии, он отправлялся на самую заднюю парту, в «гнилой угол», подсаживался к Саше Прудкину и начинал рассказывать анекдоты. Вокруг него постепенно начинала формироваться компания любителей поболтать, посмеяться. А иногда, придя в школу, он спрашивал Бориса:
— А губы у меня не распухли?
Потом начинались рассказы о том, как они встречались вчера с Аллочкой, как ходили гулять, где танцевали, а затем… Тут Сухоручко таинственно умолкал и так же таинственно улыбался.
