«Воспитывая детей, мы определяем будущую историю страны», — Полина Антоновна запомнила эти слова секретаря райкома партии на учительской конференции, происходившей в конце августа. И сама она всегда видела в этом свое главное назначение: из молодого, набирающего силы человека сформировать будущего строителя жизни. Нельзя, к сожалению, сделать все, что нужно, и все, что хочется, — нет еще такого искусства и не раскрыты еще такие закономерности, и жизнь бывает часто сильнее школы. И школа, к сожалению, далеко не всегда делает то, что она должна делать. Но поднять человека на какие-то ступени, одно предотвратить в нем, другое привить, нащупать в человеке все лучшее и усилить это лучшее — это можно и до́лжно. Нужно только подумать, поискать и найти «ключик» к каждой душе.
Должен быть такой «ключик» и к бесшабашной натуре Сухоручко. И Полине Антоновне очень хотелось завязать с ним разговор «до дна души», — разговор простой и естественный, без специального вызова, без нотаций, вне связи с двойкой или с каким-либо проступком, а чтобы это было само собой.
Случая такого долго не представлялось. Но вот Полина Антоновна провела по всем классам, где она преподавала математику, первую контрольную работу. Тетрадей набралось много, и она попросила Сухоручко, который в тот день оказался дежурным, помочь ей довезти тетради домой. Он охотно выполнил это и, положив на стол связки тетрадей, хотел идти.
— Вы бы отдохнули! — предложила Полина Антоновна.
— Да нет, спасибо! Я не устал!
— Ну, как не устали? Сядьте! Ведь вы у меня ни разу не были?
— Нет, не был.
— Ну вот и посидим, поговорим… Давайте поговорим, Эдя! — очень дружелюбно сказала Полина Антоновна. — Мы ведь и не говорили с вами как следует. Садитесь!
Она пододвинула ему стул, и Сухоручко сел, привычным жестом поправив на коленях складки брюк.
— Ну, как настроение? — все тем же дружественным тоном спросила Полина Антоновна.
— Настроение? — Сухоручко неопределенно повел плечами. — А какое может быть у меня настроение? Обычное!
— А как вы думаете учиться в этом году?
— Откровенно? — Сухоручко поднял на нее глаза.
— А какой же это будет разговор, если не откровенно? Зачем?
— А если откровенно… Да как сказать? Конечно, я не возражал бы на пятерки, но… Не везет мне на них!
— А вы попробуйте!
Сухоручко опять посмотрел на нее, улыбнулся.
— Вряд ли выйдет, Полина Антоновна… Бесполезно!
— Почему?
Сухоручко помолчал, видимо, не зная, говорить ли ему действительно откровенно или ограничиться той полуиронической, полушутливой болтовней, в духе которой он начал этот разговор.
— Да уж очень много всего, Полина Антоновна! Нужно все успевать. А я… Не знаю! У некоторых гениальных людей это, может быть, и получается, а у меня что-то не выходит. Да что-то и особой страсти я не имею к этому!
— Почему?
— Да очень просто!.. Двойка, конечно, плохо, а с тройками — что ж, с тройками и перейти можно.
— Это не просто! Это упрощенно, Эдя! Поверьте мне!
— А вы думаете, все действительно такие сознательные и всем очень хочется учиться? — Сухоручко смеющимися глазами посмотрел на нее. — Учиться не только мне, всем не хочется! Поверьте же мне, Полина Антоновна! Все с удовольствием бы гоняли лодыря, а учатся… Ну, потому что папа с мамой требуют, директор требует, учительница требует. Я и про комсомольцев скажу: они все подхалимы, при педагогах хорошие, а сами…
— Нет! — решительно перебила его Полина Антоновна. — Неверно это! Неверно! Вы ошибаетесь!.. — И потом, вдруг смягчившись, неожиданно добавила: — И я думаю, вы должны быть очень несчастны, Эдя!
— Я? — искренне удивился Сухоручко. — Почему?
— А потому, что человек с такими взглядами… простите, с такими циничными взглядами, не может быть счастлив!
Слова, или горячий и искренний тон Полины Антоновны, или необычный и неожиданный для него поворот разговора как будто подействовали, но Сухоручко ничего не нашелся сказать.
— Не знаю… — пробормотал он. — Я об этом не думал…
— Как же можно об этом не думать?.. — хватаясь за наметившуюся ниточку откровенного разговора, спросила Полина Антоновна.
— Простите, Полина Антоновна! — преодолев минутную растерянность, ответил Сухоручко. — Вы, конечно, любите расширять вопрос, но тут… — он решительно покрутил головой.
Счастье! В чем счастье?.. Этот вопрос, пожалуй, впервые вставал перед Сухоручко, он о нем просто не думал и потому не нашелся сказать по этому поводу что-либо определенное, но… но учить, все время учить, не отрывая головы от книги, для того чтобы завтра забыть, — какое же в том счастье?
Это было сокровенным убеждением Сухоручко: он был убежден, что все живут только для себя, для своего блага и удовольствия, и если люди делают что-то несовместимое с этим, то только потому, что их заставляют это делать или они чего-то боятся, подчиняются. Также из-за боязни и подчинения ребята учатся в школе.
Если же они говорят при этом разные высокие слова о чести, о долге, о принципиальности, то или затем, чтобы прикрыть словами свою робость и слабость, или выслуживаются, или же это наивные «книжные мальчики», которые «играют в идеалы».
