Так Сухоручко внутренне оправдывал и все свое поведение: другие боятся, а я не боюсь, другие подчиняются, а я не подчиняюсь, и не выслуживаюсь, и не прячусь за идеалы. Вот какой я смелый и самостоятельный!
Сказать он этого не сказал, но головой покрутил очень выразительно.
Разговор перешел на события последних дней: Иван Петрович, учитель психологии, отобрал у Сухоручко альбом западной живописи, который тот, забравшись в «гнилой угол», на заднюю парту, рассматривал вместе с Сашей Прудкиным. Зинаида Михайловна на следующем уроке поставила ему два, а сама Полина Антоновна вынуждена была схитрить, чтобы не поставить ему тоже двойку. Ей не хотелось открывать его годовой счет двойкой, хотелось ободрить, вызвать к жизни, к труду, а главное, хотелось, чтобы он все правильно понял.
— Тригонометрию мы только начинаем, она новый для вас предмет, и в самом начале его, у самого, так сказать, основания, у вас уже образовался пробел, раковина. А в математике как в строительстве: если одной колонны не хватает, все здание может рухнуть и рассыпаться… Вы куда думаете идти после школы? — спросила Полина Антоновна, видя, что и эти ее разговоры о прочности зданий и знаний не возымели особого действия.
— Еще в туманах… — неопределенно повертел пальцами Сухоручко. — Думаю, по искусству.
— И вы так небрежно об этом говорите!..
— Да ведь… Полина Антоновна, — решившись на новую откровенность, сказал Сухоручко, — я не принадлежу к тем возвышенным вьюношам, которые мечтают быть летчиками, а становятся ветеринарами. Все это мечты и фантазии!
— «Вьюношей»?.. А разве не бывает юношей, которые мечтали быть летчиками и стали летчиками?
— Больше в книжках!
— А Чкалов?
— Я же не сказал — только в книжках.
— А почему, кстати, вы так пренебрежительно относитесь к книжкам?
— Сложный вопрос, Полина Антоновна.
Сухоручко помолчал, пожал плечами, но решил все-таки продолжить:
— Не очень верю им, Полина Антоновна. Там всегда такие хорошие мальчики действуют, что… Не верится! Художественный свист! В жизни так не бывает.
— Вот в этом, пожалуй, ваша главная беда, Эдя, — тихо и немного грустно сказала Полина Антоновна. — Вы ни во что не верите. Да, да! Ни во что! А все это есть. Есть хорошие люди на свете. Есть чистые чувства, светлые и большие цели. Так нельзя жить, Эдя! И уверяю вас: вы очень одиноки.
— Я?.. Нисколько! — Сухоручко решительно затряс головою. — У меня много товарищей и в школе и дома, и все они думают так же.
— Не может быть!.. Так же, да не так же. Не может быть!.. А потом это не имеет значения. Пусть вас много, но в обществе вы все равно одиноки… А можно мне, кстати, знать, что это за товарищи?
— Ну, разве всех перечислишь! — увильнул от прямого ответа Сухоручко.
— Ну, не хотите говорить — пожалуйста. Но о чем мы с вами беседовали — подумайте, — сказала в заключение Полина Антоновна. — Жизнь вас, иначе, будет бить, Эдя. Жизнь не мать, которая все простит. Она вас будет очень сильно бить, Эдя!
Ничего не ответил на это Сухоручко, но по пути домой задумался. Прежде всего, он сам себе признался в том, что так с ним никто еще не разговаривал. Отцу было некогда, матери — не до того, а на разговоры учителей он давно перестал обращать внимание. Их было много — и учителей и разговоров, и все это вертелось вокруг одного: почему плохо учишься да почему балуешься, как тебе не стыдно да как не совестно? А что на это можно сказать, когда учиться ему не хочется, ну просто до тошноты не хочется? Несколько раз он пытался взять себя в руки, но из этого ничего не получилось. А главнее, не видел он в этом никакого смысла: из класса в класс он с грехом пополам переползал, а больше ему ничего не было нужно.
Разговор с Полиной Антоновной чем-то растревожил, задел, и Сухоручко чувствовал себя не совсем хорошо. Правда, от прямых и беспощадных слов Полины Антоновны он пытался прикрыться испытанным щитом внешней развязности и иронической усмешки, однако в самом тоне учительницы, во взгляде ее было что-то настолько непримиримое и честное, что поневоле тревожило душу.
«Жизнь будет вас бить»… А как она может бить? И что значит жизнь? И можно ли загадывать будущее? И чем ты будешь в этом будущем?
Эти вопросы на один какой-то очень короткий миг всплыли в сознании Сухоручко. Но такова уж была его натура: в ней не находилось места вопросам, возникая, они тут же улетучивались. Все было просто для него, как есть.
Поэтому мелькнувшие вопросы исчезли так же быстро, как и появились, не произведя никаких пертурбаций. Оставалось только чувство неясной тревоги, а может быть, просто неловкости, но постепенно и оно теряло свою остроту. Жизнь, о которой говорила Полина Антоновна, была чем-то настолько отдаленным, туманным, а та жизнь, которой он жил, настолько не походила на то пугало, которым его хотели устрашить, что все это тоже теряло свой смысл. Опять всплывала укоренившаяся теория: «мы» и «они», «педагогические штучки», которым нельзя верить. Так и тут, и этот разговор тоже, может быть, лишь педагогический прием? Не может быть, а факт!
