«География, — утверждал он, — есть линейное изображение всей ныне известной части Земли со всем тем, что к ней относится. Она дает нам возможность обозреть всю Землю в одной картине, подобно тому, как мы можем непосредственно обозревать все небо с его созвездиями в его вращении над нашей головой».
Птолемей написал много книг. Среди них есть и очень подробное руководство по картографии. Оно состоит из восьми частей и называется «География». В нем не только описано, как изготовлять карты, что на них показывать, но и перечислено около восьми тысяч городов, морей, заливов, проливов, островов, мысов, рек, гор, возвышенностей, причем для нескольких сот из них даже приведены географические координаты — широта и долгота. Это очень важно. По таким данным могут быть построены карты, уже действительно основанные на измерениях.
К своему труду Птолемей приложил двадцать семь карт.
Он кое в чем ошибался. Так, он не был согласен с Эратосфеном и считал, что наша планета гораздо меньших размеров. К тому же он считал, что Средиземное море дальше протянулось с запада на восток.
Ныне многие исследователи полагают, что именно эти ошибки величайшего картографа античности впоследствии укрепили Христофора Колумба во мнении, будто путь из Испании в Индию через Атлантический океан не может быть очень долгим.
Неверным является и утверждение Птолемея, что в задачу географии входит только «линейное изображение всей известной части Земли». В наши дни этим занимается лишь одна из географических наук — картография.
Но тем не менее заслуги Птолемея огромны. Он развил дальше мысли своих предшественников и на много столетий вперед предвосхитил основные направления, по которым стала развиваться целая отрасль знания.
Составленные им карты до нас, к сожалению, не дошли.
Знаменитая Александрийская библиотека, где среди семисот тысяч различных рукописей хранились и труды этого ученого, в 273 году сильно пострадала при народном восстании, а в 391 году и уцелевшая часть ее под влиянием проповедей патриарха Феофила была разгромлена толпой христиан-фанатиков.
То же, что сохранилось после этого, окончательно погибло в седьмом веке, когда Александрию захватили арабы.
Говорят, что глава арабского государства калиф Омар, приказывая сжечь бесценные рукописи, изрек: «Или эти книги содержат то же, что есть в коране, — и тогда они лишние; или в них написано другое, — тогда они безбожные».
Так и погибли карты, составленные Клавдием Птолемеем.
А вот еще одна картина далекого прошлого.
По бескрайней водной глади Средиземного моря плывет триера — древнегреческое военное судно: 50 метров в длину, 5 в ширину; острый нос; мачта с площадкой для наблюдателя; 170 гребцов, сидящих в три этажа и прикованных цепью к скамьям. Рабы! Они-то и были той главной силой, которая приводила триеру в движение. Вот и теперь — под мерное пение флейты, будто усталые крылья, медленно вздымаются и опадают, погружаясь в морскую соленую воду, тяжелые весла. Ветра нет. От палубы пышет жаром. Воздух над ней раскален, словно в знойной ливийской пустыне. Гребцов томит жажда. Пить! Пить! Пить!..
Пить! Но последняя порция воды уже роздана. Скоро будет нечем смочить губы даже самому капитану триеры, его ближайшим помощникам, свободным афинянам-воинам, начальнику над всеми гребцами…
Вот один из рабов упал головой на весло. Раздаются окрики надзирателей, свист бича…
Стоя на кормовом возвышении, капитан триеры не отрывает взора от линии горизонта. Злую шутку сыграл с ними повелитель ветров Эол — вывел в самую середину моря и покинул: плывите в какую хотите сторону… Но куда плыть?..
Наверху, на мачте, зоркий матрос ни на минуту не смыкает глаз. С высоты ему видно гораздо дальше, чем с палубы.
Но все напрасно. Куда ни взгляни — беспредельная водная гладь.
Начальник гребцов подходит к капитану.
— Нужна вода, — говорит он. — Сколько еще не будет берега?
Капитан молчит. О, если б он знал!
— Скоро всех бросим в море, — продолжает начальник гребцов. — Даже раб не может жить без воды…
Капитан бьет в ладоши. Подбегает слуга.
— Выпусти ворона, Клеомен.
Слуга скрывается внутри судна и почти тотчас же возвращается. В его руках клетка. В ней сидит ворон.
Клетку открывают. Черная птица важно ступает на палубу — и вдруг взмывает в воздух. Сотни глаз следят за ее полетом. Умолкла флейта в руках раба-музыканта, замерли весла.
Ворон делает большой круг над триерой, поднимается так высоко, что превращается в едва заметную точку, направляется было в сторону от судна, но затем, словно раздумав, возвращается и садится на верхушку мачты.
Все понимают: земли не видно даже с той высоты, на какую поднялась птица…
