Он никак не мог понять, проснулся ли он или еще спит и видит быстроменяющиеся сны, начавшиеся для него вместе с этой скачкой. Ветер, черный, как ночь, шумел у него в ушах, и он не видел ничего, кроме звезд в небе, кроме зубчатой тени гор далеко справа. Сейчас он пытался вспомнить все, случившееся за время пути, но его воспоминания были неясными и отрывочными.
Сначала они мчались головокружительно быстро, без остановок, и на рассвете он увидел золотистый блеск, я они прибыли в белокаменный город, в большой пустой дворец на холме. И едва они достигли укрытия, как грозная тень снова пронеслась в небе, и люди вокруг побледнели от ужаса. Но Гандальф успокоил его, и он спал в углу, усталый, и встревоженный, смутно сознавая, как люди ходят и переговариваются вокруг него и как Гаадальф отдает им распоряжения. И потом снова скачка, скачка сквозь ночь. Это вторая, нет, третья ночь с тех пор, как он поглядел в Палантир. И с этим ужасным воспоминанием он проснулся окончательно, и шум ветра словно наполнился угрожающими голосами.
В темном небе загорелся яркий желтый огонь. Пиппин съежился от страха.
В какую ужасную страяу Гандальф везет его? Он протер глаза и увидел, что над восточной тенью восходит луна, уже почти полная. Значит, ночь началась еще недавно, и бешеная скачка будет продолжаться еще много часов. Он заволновался.
— Где мы, Гандальф? — спросил он.
— В пределах Гондора, — ответил кудесник. — Это область называется Анориен.
Пиппин притих, но вдруг вцепился в его плащ. — Что там? — вскрикнул он. — Смотрите! Огонь, красный огонь! Не дракон ли это? Смотрите, вот еще один…
Гандальф, едва взглянув, закричал, обращаясь к коню: — Вперед, Быстрокрыл! Нам нужно спешить. Смотри, это горят, зовя на помощь, маяки Гондора! Война началась. Смотри, вот огонь на Амон Дине, и пламя на Эйленахе, и они бегут все дальше на запад, до самого Рохана. Вперед!
Но Быстрокрыл сдержался, перейдя на шаг, а тогда поднял голову и заржал. Из темноты ему ответили ржанием другие кони, и трое всадников промелькнули мимо них, как тени, летящие на запад. Тогда белый конь встрепенулся и сделал скачок, и ночь снова зашумела ветром вокруг иего.
Пиппин снова задремал и почти не слышал, как Гандальф рассказывал ему о Гондорских правителях и о маяках, устроенных для быстрой передачи новостей из конца в конец страны. — Но в прежние времена в них не было надобности, ибо у правителей были Семь Камней, — сказал он.
Пиппин беспокойно шевельнулся. — Спи и не бойся, — сказал кудесник, — ты едешь не в Мордор, как Фродо и Сэм, а в Минас Тирит; там ты будешь в безопасности, насколько это возможно сейчас. Но если Гондор падет, или если Кольцо вернется к Врагу, то и Шир перестанет быть убежищем. "Это не утешение", — подумал Пиппин, засыпая снова. Последним, что он видел, был отблеск луны на высоких снежных вершинах. Он подумал о том, где сейчас Фродо, и попал ли он уже в Мордор и жив ли он; он не знал, что Фродо в Итилиене смотрит на эту же луну, заходящую над Гондором незадолго до рассвета.
Пиппина разбудили голоса. Прошел еще один день в укрытии и еще одна ночь в скачке. Были холодные предрассветные сумерки, окутан. ные туманом.
Быстрокрыл стоял, весь дымясь, но не выказывал утомления. Вокруг стояло несколько рослых людей, закутанных в плащи, а за ними в тумане виднелась каменная стена. Она казалась полуразрушенной, но сейчас там шла работа: стучали молотки, лязгало железо, скрипели колеса, в тумане тускло светились факелы. Гандальф говорил с людьми, преграждавшими ему дорогу, и Пиппин понял, что речь идет о нем самом.
— Да, мы вас знаем, Митрандир, — говорил один из Людей, — и вам известны пропуска через все семь ворот, и вы можете ехать свободно. Но вашего спутника мы не знаем, кто он? Карлик из Северных гор? Мы не хотим впускать к себе никаких чужестранцев. Разве что могучих воинов, на чью отвагу и верность можно положиться.
— Я поручусь за него перед Денетором, — ответил Гандальф, — а что до храбрости, то не судите о ней по росту. У него на счету больше битв и больше опасностей, чем у вас, Ингольд, хотя ростом он уступает вам; и сейчас он едет из битвы под Изенгардом, о которой мы принесли вести, и он очень устал, иначе я разбудил бы его; он зовется Перегрином, и это отважный человек.
— Человек? — повторил недоверчиво Ингольд, и остальные засмеялись.
— Человек! — возразил Пиппин, окончательно проснувшись. — Человек! Ну, вот еще! Я Хоббит, и называть меня Человеком — все равно, что назвать отважным. Я бываю смелым только иногда, по необходимости. Пусть Гандальф не вводит вас в заблуждение.
— Так могли сказать о себе все из доблестных героев, — ответил Ингольд. — Хоббит? Это название мне знакомо…
— Да, — сказал Гандальф. — Но это не тот, о котором говорится в хронике: это его родич.
— Да, и его спутник, — дополнил Пиппин. — И с нами был еще Боромир из вашего города, и он спас меня в снегах Севера, и в конце концов был убит, защищая нас от врагов…
— Молчите! — прервал его Гандальф. — Эту печальную весть лучше бы сообщить сначала его отцу.
