Правитель Города вызывает нас, чтобы мы приступили к своим обязанностям.
— И он даст нам позавтракать?
— Нет. Завтрак для нас уже готов: это все, что вы получите до полудня.
Есть приказ беречь провизию.
Пиппин с неудовольствием взглянул на небольшую краюху хлеба, на очень (как ему показалось) скудную порцию масла и чашку жидкого молока.
— Зачем вы привезли меня сюда? — спросил он хмуро.
— Вы сами хорошо знаете, — ответил Гэндальф. — Чтобы помешать вам делать глупости. А если вам здесь не нравится, то вспомните, что вы сами в этом виноваты.
Пиппин насупился и не сказал больше ни слова.
Гэндальф снова привел его в зал со статуями и колоннами, где сидел в сумраке Денетор, похожий, по мнению Пиппина, на старого паука, и словно не двинувшийся с места с тех пор, как они расстались с ним накануне. Правитель дал Гэндальфу знак сесть, потом обратился к Пиппину:
— Ну, мой добрый Перегрин, я надеюсь, вчерашний день прошел для вас приятно и полезно? Боюсь только, что угощение могло показаться тебе слишком скудным.
Пиппин покраснел: у него было такое впечатление, словно правителю каким — то образом известно все, что он говорил, и делал, и даже думал. Он промолчал.
— Что же ты будешь делать у меня на службе? — продолжал Денетор.
— Я думал, повелитель, что вы укажите мне мои обязанности.
— Укажу, когда узнаю, что ты можешь делать, — сказал Денетор. — Но я узнаю это всего скорее, если оставлю тебя при себе. Ты будешь прислуживать мне, выполнять мои поручения, беседовать со мною, если у меня будет время для этого. Умеешь ли ты петь?
— Умею, — ответил Пиппин. — И даже довольно хорошо, как говорили у нас. Но у нас в Шире нет песен, пригодных для больших дворцов или для тяжелых времен. Мы редко поем о чем — нибудь более страшном, чем ветер или дождь, чаще всего о чем — нибудь смешном или о пирушках.
— А почему тебе кажется, что эти песни не подходят для моего дворца или для таких времен, как эти? — возразил Денетор. — Мы, прожившие так долго под Тенью, будем рады услышать отголоски из стран, не смущаемых ею.
Тогда нам будет казаться, что наши труды не были бесцельными, хотя и не получали благодарности.
Сердце Пиппина упало при мысли о том, что ему, может быть, придется петь в этом великолепном зале чересчур простые и простодушные Широкие песенки; но это испытание миновало его. Денетор обратился к Гандальфу и заговорил с ним о Рохане, о намерениях Рохиррим, о поведении Эомера, племянника тамошнего правителя; и Пиппин про себя подивился тому, как много он знает об этом далеком народе, хотя, вероятно, уже много лет не выезжал никуда.
Потом Денетор снова вспомнил и махнул ему рукой. — Иди в арсенал Цитадели, — сказал он, — и возьми там одежду и снаряжение, которое я велел приготовить для тебя. Когда оденешься, возвращайся сюда.
В арсенале Пиппина одели во все черное с серебром: черной была его кольчуга, черным — шлем с двумя вороновыми крыльями по бокам и с серебряной звездочкой на лбу, черной — короткая епанча с серебряным шитьем на груди, изображающим цветущее дерево. Его прежнюю одежду свернули и спрятали, но разрешили ему сохранить серый плащ из Лориена, чтобы носить только в свободные от службы часы. В новом своем наряде он выглядел по — княжески, но чувствовал себя неудобно; и сумрак уже начал угнетать его.
Сумрак держался весь день, от бессолнечного рассвета до вечера, и сгущался с каждым часом. Высоко в небе наползала с востока на запад мрачная туча из Страны Мрака, несомая ветром войны; но внизу воздух был душным и неподвижным, словно вся долина Андуина затаилась в ожидании бури.
К вечеру, отпущенный, наконец, со службы, Пиппин отправился на поиски обеда. В столовой он встретил Берегонда, только что вернувшегося после какого-то поручения; они поели вместе, а потом вышли на стены крепости, туда, где сидели накануне.
Был час захода солнца, но мрачный саван простирался уже до самого запада, и лишь перед тем, как закатиться в Море, солнце блеснуло в небе короткими прощальными лучами. Это был тот миг, когда Фродо на Перекрестке увидел поверженную голову каменного Стража. Но на полях Пелениора, в тени Миндоллуина, не было никакого проблеска: они оставались холодными и темными.
Пиппину казалось, что целые годы прошли со вчерашнего дня, когда он еще был простым Хоббитам, беспечным скитальцем, мало встревоженным всеми перенесенными им опасностями. Теперь он был воином в городе, готовящемся к жестокой битве, и носил пышное и мрачное одеяние, принятое в Цитадели. В другом месте и в другое время он порадовался бы своей новой одежде, как веселой игре, но теперь он знал, что это не игра: он действительно был на службе у надменного и мрачного правителя, в городе, которому угрожала страшная опасность. Кольчуга, шлем, плащ — все казалось ему гнетуще тяжелым. Он устало вздохнул.
— Вы устали сегодня? — участливо спросил Берегонд.
— Да, — ответил Пиппин. — Устал ничего не делать и ждать. Я несколько часов простоял у двери, пока мой господин совещался с Гандальфом, Имрахилем и прочими вождями. И я не привык служить другим натощак, когда они едят.
