И когда Денетор спустился оттуда и молча сел у ложа своего сына, то лицо у него было еще более мертвенным, чем лицо раненого.
Итак, Город был теперь осажден, окружен отовсюду вражескими полчищами, и равнина Пеленнора занята врагом. Об этом сообщили последние беглецы, которым удалось достичь ворот Города; они пришли со стороны северной дороги, и их привел Ингольд. — тот самый, что впустил Гандальфа и Пиппина пять дней назад, когда солнце еще сияло в небе, а надежда не угасла. Он сообщил также, что с востока надвигаются новые полчища Орков и Людей и что все дороги на север и запад перерезаны. Рохиррим больше не смогут подойти.
Ворота Города были закрыты. Со стены было видно, что вся равнина, до самой Реки, почернела от вражеских войск и покрылась их шатрами, черными или багрово — красными. Деятельно, как муравьи. Орки рыли несчетное множество канав и ям, которых нельзя было достать выстрелом из Города; и каждая такая яма тотчас же наполнялась огнем. А под защитой этого огня к Городу стягивались большие катапульты. Но на стенах Города не было ничего, чтобы бороться с ними, и защитники надеялись на прочность и высоту самих стен, возведенных в те дни, когда сила и искусство Нуменора еще не были забыты в Гондоре.
Но машины не стали тратить выстрелов на несокрушимые стены Минас Тирита. С воплями, со скрипом блоков Орки привели их в действие, и они начали швырять снаряды словно прямо в небо; и эти снаряды стали падать внутри стен, в нижнем ярусе Города, и многие при этом разлетались и извергали огонь. Начались пожары. А потом полетели и еще более ужасные снаряды: головы тех, что пали у Осгилиата, или у стены Пеленнора, или на равнине; все они были заклеймены нечистым знаком Ока, многие изуродованы, а на других было видно, что эти люди погибли в мучениях. И весь Город наполнился плачем и рыданиями, и люди проклинали гнусных врагов, но напрасно, ибо те не понимали их языка.
Но у Темного Владыки было и другое оружие, кроме огня и катапульт: голод, страх и отчаяние.
Город был в кольце врагов. И все время над ними кружились Назгулы, и в их воплях была такая свирепая злоба, что самые отважные, слыша их, падали наземь; а если они и оставались на ногах, то выпускали из обессилевших рук оружие, и мысли у них туманились, и они думали не о борьбе, а только о бегстве и смерти.
Весь этот страшный день Фарамир лежал в комнате Белой башни, и горел, и бредил в лихорадке, и все стали думать, что он умрет. И Денетор молча сидел рядом и смотрел на него, забыв об осаде и защите Города.
Никогда еще Пиппин не знал таких мрачных часов, даже когда был в плену у Орков. Правитель не отпускал его, и он стоял у двери, подавляя страх по мере сил. Он смотрел на Денетора, и ему казалось, что тот стареет на глазах, словно что-то сломило его гордую волю и подточило разум. Скорбь или отчаяние? Пиппин увидел у него на лице слезы, и это было еще непереносимее, чем гнев.
— Не плачьте, повелитель, — пролепетал он, запинаясь. — Может быть, он выздоровеет. Вы советовались с Гандальфом?
— Не говори мне о колдунах, — горько ответил Денетор. — Безумной была надежда, и она обманула нас, а сила Врага возросла. Он видит все наши мысли; и все, что мы делаем, только губит нас.
Я послал своего сына без благодарности, без напутствия, навстречу бесцельной гибели, и вот он лежит с ядом болезни в жилах, и с ним мой род.
Чем бы ни кончилась война, кровь Денетора иссякла, и это — конец всему.
Тут из-за двери раздались голоса людей, призывавших правителя, но он ответил: — Нет, я не выйду. Я должен остаться со своим сыном: может быть, перед смертью он скажет что-нибудь. Поставьте над собой, кого хотите, хотя бы Серого Безумца с его безумной надеждой. Я останусь здесь.
Так Гандальф встал во главе защитников Города. Где он появлялся, там надежда возвращалась к людям, и страх перед крылатыми тенями исчезал.
Неутомимо переходил он от Цитадели к Воротам, от северных стен к южным, и всюду с ним ходил Имрахиль в своей блестящей кольчуге. И люди, видя их, говорили: — Это вожди древних племен, это родичи Эльфов! — Но вот они ушли, и тень снова легла на людей, и все сердца похолодели. Тусклый день страха перешел в темную ночь отчаяния, озаренную только огнями врагов у внешней стены.
Гонцы снова пришли к двери Денетора, и Пиппину пришлось впустить их, ибо они были настойчивы. Денетор медленно обернулся и молча взглянул на них.
— Нижний ярус Города горит, — сказали они. — Что вы прикажете нам? Вы еще правитель Города. Не все хотят повиноваться Митрандиру. Люди бегут со стен и оставляют их без защиты.
— Зачем? — произнес Денетор. — Лучше сгореть раньше, чем позже, ибо сгореть мы обречены. Вернитесь в свой костер, а я пойду в свой. В костер!
Не будет могилы для Денетора и Фарамира! Не будет бальзамирования и долгого сна смерти! Мы сгорим, словно древние короли, до того, как первый корабль пришел сюда с Запада. Запад погиб. Идите в костер!
